В туалет зашла по нужде какая-то пациентка. При виде меня она вздернула голову вверх, как собака, задрала юбку, испражнилась, а потом подошла и схватила с моего подноса мясо. Разорвав его голыми руками, она запихала половину куска себе в рот, а вторую половину бросила обратно на мой поднос. И со смехом ушла.
Не знаю, как долго я там пробыла. В окне потемнело. Зажегшийся газовый фонарь горел непрерывно, но очень слабо. Ко мне никто не приходил. Ни одна нянечка не зашла меня проведать. Мочевой пузырь переполнился; я терпела, пока не выдержала. Грязь на руках засохла и затвердела. Внезапно зазвонили колокола – не по расписанию. Но что это могло означать, мне было невдомек. Я заплакала, потом стала дергать за ремни. А когда у меня не получилось их ослабить, хотя бы чуть-чуть, просто села и уставилась в одну точку, всхлипывая от беспомощности. Через некоторое время я закрыла глаза и попыталась вообразить, что находилась совсем в другом месте. В тихой комнате – своей столовой с темными стенами и светлыми полами. Я представила себе, что рисую.
Наконец в дверь заглянула О’Рурк:
– Что? Все еще не доела?
– Простите, – прошептала я. – Простите. Я постараюсь все съесть.
Скрестив руки на переднике, О’Рурк встала передо мной:
– Давай ешь, и я отведу тебя обратно в палату.
К тому моменту я была уже в полном отчаянии. Предложение показалось мне чудом. Я потянулась за хлебом, но нянечка выбила его из моей руки. Хлеб покатился по полу и остановился у основания унитаза.
– Мясо! Я хочу, чтобы ты съела мясо.
У меня скрутило живот:
– Я не могу…
– Значит, останешься здесь, – развернулась, чтобы уйти, нянечка.
– Почему вы такие? Неужели люди могут быть такими злобными?! Почему вы позволяете няне Косте приказывать вам, что делать?
Этого не нужно было говорить.
О’Рурк вернулась. И, снова скрестив руки, замерла в ожидании. Но теперь ее взгляд стал каменным. И даже та толика сострадания, которую я подмечала в нем прежде, исчезла. Мясо – холодное и сальное – дрожало в моих перепачканных пальцах. Я попыталась оторвать кусочек. Но попался хрящик, и мне пришлось отгрызать его зубами. Меня снова затошнило. Я не смогла бы проглотить этот кусочек – я это сознавала. А пальцы были в грязи и рвоте. И все же я положила мясо в рот. Плача. Нет, точнее, поскуливая.
Рвота подступила стремительно, ей не смогли преградить путь даже мои плотно сомкнутые губы. Я запачкала весь поднос, и пока меня тошнило, О’Рурк молча наблюдала за мной. А потом наклонилась так, что ее лицо оказалось на одном уровне с моим. И лишь тогда я заметила в ее глазах намек на эмоцию, пусть это и не было сочувствием. Это было облегчение. Облегчение от того, что все закончилось, что она выполнила свою работу, что мы обе освободились от этого кошмара.
– Теперь ты будешь хорошей девочкой, Кимбл?
Я лихорадочно кивнула.
О’Рурк расстегнула ремни с таким выражением на лице, словно я была настолько омерзительной, что ей противно было ко мне прикасаться. А потом няня вытолкала меня в коридор. К тому времени зловоние пропитало мою кожу, осело у меня в ноздрях. Мне казалось: я уже никогда от него не избавлюсь. И все мое тело трясло, пока О’Рурк меня вела – но не в спальню, а вниз по лестнице, мимо остальных пациенток, смотревших на меня так, будто я была ходячей болезнью. Няня привела меня в комнату, в которой я еще не бывала, с застеленными клеенками матрасами. На некоторых из них лежали женщины, завернутые в мокрые простыни. А двое мужчин в резиновых сапогах и непромокаемых плащах обливали их из ведер водой. В трех пустых корытах валялись мягкие, распухшие ремни. На стенах висели смотанные шланги, из которых стекали остатки воды. Выложенный плиткой пол был весь усеян каплями.
О’Рурк усадила меня на стул в пустом углу и подозвала одного из мужчин:
– От нее воняет.
Мой рассудок помутился; я стала никем и находилась неизвестно где. Я едва осознала, что произойдет, когда он снял со стены шланг, размотал его и направил на меня его носик. Мощная струя леденящей воды смыла меня со стула; боль пронзила руку, голова ударилась о его ножку, но стул оказался прикручен к полу болтами и не сдвинулся с места. И я начала тонуть, пытаясь ухватить ртом воздух, но лишь сильнее захлебываясь. И… желая умереть.
Когда меня принесли в спальню, я не чувствовала тела. Мне дали хлорал-гидрат, который подействовал на мой пустой, сведенный судорогами желудок очень быстро. Я лишь успела услышать слова О’Рурк:
– Будь теперь послушной, Кимбл.
И я стиснула их зубами так сильно, как только смогла.
