Впрочем, это было не так-то легко. Моим величайшим врагом была скука. А способа ее избежать не было. Рисовать я не могла. Пользоваться карандашами запрещалось – вдруг я бы выколола себе или еще кому-нибудь глаз? И мне ничего другого не оставалось, как терзать себя раздумьями и копаться в прошлом. Пока… пока я не начала сходить с ума по-настоящему.
Я отжимала наволочки и нижнее белье, а сама в клубах пара видела лицо тети и воображала, что бы я сделала, если бы вырвалась на свободу. Как бы отомстила. Я мечтала сжечь дотла дом в Ноб-Хилле, услышать треск разбивающихся гербов с купидонами. Я обезглавливала в своем воображении фарфоровых ангелов и сбрасывала их обезглавленные тела с мраморной лестницы на гальку подъездной дороги. Иногда я засыпала, представляя, как Салливаны прозябали в нищете на улице, выпрашивая милостыню, а я гордо проходила мимо, притворяясь, что их не знаю. А порой мне виделся дядя за тюремной решеткой. Но, конечно, я ничего не говорила докторам о своих фантазиях.
Я перестала вести счет дням. Легче было не знать, сколько времени прошло, и не думать, сколько денег из моего состояния растрачивали с каждым часом Салливаны. Легче было смириться и ждать. «Если я буду достаточно хорошей и достаточно благоразумной, – решила я, – они увидят, что я – не сумасшедшая, и у них не останется иного выбора, как меня выпустить». Но вся ирония моего положения заключалась в том, что единственным способом доказать свою неуместность в приюте было делать все, чтобы соответствовать его правилам и требованиям. Я так и делала. И каждый день, видя одобряющие улыбки и слыша возгласы «До чего же хорошая девочка наша мисс Кимбл!», я сознавала, что все больше приближаюсь к цели. Скоро! Это должно было случиться скоро.
Печальные рождественские декорации из тонких веточек омелы и пышных сосновых лап сменили на День св. Валентина сердечки на мятых шнурках, а их в свою очередь – пасхальные цыплята и косоглазые кролики из комиксов. И лишь тогда я осознала до конца, насколько далеко простиралось вероломство Салливанов.
Во время одного из ежедневных осмотров доктор Мэдиссон, прослушав мои легкие и сердце с помощью стетоскопа, с улыбкой отступил на шаг назад.
– Очень хорошо, мисс Кимбл. Должен сказать, я впечатлен вашим хорошим поведением в Блессингтоне. Отзывы всех нянечек о вас просто прекрасные.
Я сделала глубокий вдох – не желая насторожить его своим пылом.
– Я чувствую себя гораздо лучше.
Доктор с отеческой гордостью похлопал меня по плечу:
– Здешняя атмосфера определенно идет вам на пользу. Вы расцветаете, как мы и надеялись.
– Вы думаете, что мне можно будет скоро отправиться домой? – поинтересовалась я и порадовалась тому, что доктор отнял от моей груди стетоскоп, иначе он услышал бы, как бешено заколотилось мое сердце.
– Разве вам здесь не нравится?
– Нравится. Только… пациенты ведь обычно возвращаются домой по излечении…
– А вы, значит, думаете, что излечились? Так?
– А разве нет? – лучезарно улыбнулась я доктору.
– Прогресс у вас, безусловно, налицо. Но о полном выздоровлении говорить преждевременно. Вы можете одеться, мисс Кимбл.
Я соскочила с диагностического стола:
– А когда, по-вашему мнению, я поправлюсь? Как долго мне еще предстоит здесь лечиться? Раз прогресс у меня налицо?
Доктор раздвинул шторы. В комнату пролился холодный солнечный свет.
– Как долго? – прокашлялся доктор Мэдиссон. – Ну… это трудно сказать. Разум работает и восстанавливается в своем собственном темпе, мисс Кимбл. Полагаю, все будет зависеть от вашего опекуна.
– Моего опекуна? Какого опекуна? Я совершеннолетняя. Мне не нужен опекун.
– Увы, судья посчитал иначе. И назначил таковым вашего дядю.
– Когда?
– Не надо так расстраиваться, мисс Кимбл…
Я постаралась успокоиться.
– Я не расстроена, доктор. Я просто желаю знать точно, когда дядя назначил себя моим опекуном.
– Ну… я думаю, это произошло, когда вас поместили в наш приют, мисс Кимбл.
Мне потребовалось время, чтобы это осознать. «Когда меня поместили в приют…» Мое наследство стало доступно, тетя – моя единственная защитница – была убита, а дядя обрел власть надо мной и моими деньгами.
Внезапно я поняла то, что, наверное, уже сознавала где-то глубоко внутри и поняла бы раньше, если бы позволяла себе об этом думать. Дядя все спланировал очень тщательно. И моя правда была бессильна против Салливанов. У них была своя правда, а я была дурочкой, не разгадавшей их замыслов.
И теперь уже было не важно, насколько хорошо я себя вела в приюте или насколько сумасшедшей казалась. Мне не суждено было выйти из Блессингтона.
