Мужчины уже бегом выносили мертвых. Времени больше не было. В своих новых тяжелых ботинках я поковыляла к запасному выходу, из которого людей выводили в поджидавшие авто, кареты скорой помощи и подвернувшийся гужевой транспорт. На улице я без труда затерялась в «вавилонском столпотворении» и кромешном аду.
Здание городской мэрии на противоположной стороне улицы лишилось своего изящного купола, от него остался лишь металлический каркас. Застыв в шоке, я вспомнила трепетный восторг, с которым кузина выражала свою гордость Сан-Франциско и «Салливан Билдинг»: «Вот что делает папа, – сказала она тогда, схватив меня за руку. – Посмотри, какое оно красивое. Папа говорит, что в будущем все здания будут строить по образцу этого».
Здание мэрии действительно было красивым и впечатляющим. Было… То, что строилось десятки лет, теперь являло собой лишь живописные развалины со сломанными колоннами и горками раскрошенного камня. Земля вновь затряслась под аккомпанемент людских криков и вздохов. И еще одна колонна мэрии повалилась вниз, увлекая за собой обломки интерьерной отделки.
От поднимавшихся к небу столпов дыма люди бежали в разные стороны. Но большинство – к берегу, к парому на Окленд, подальше от города. Иные молча стояли, наблюдая за тем, как огонь распространялся на юг от Маркет-стрит, где находились самые бедные лачуги и давно обветшавшие деревянные строения. Мимо меня нередко проносились пожарные. А кто-то продолжал упорно раскапывать завалы в поисках выживших. Воздух от дыма посерел. Путаные клубки покоробленных рельсов, упавшие трамвайные дуги, мотки проволоки загромождали улицы. Афиши «Кармен», шедшей накануне вечером в Оперном театре, теперь попирались ногами беженцев и разрывались в унижении на клочья, которые с готовностью подхватывал и разносил ветер.
Движущаяся толпа увлекала меня все дальше и дальше от «Павильона». И, зажатая со всех сторон людьми, я брела против воли по течению человеческого потока, не в силах ему сопротивляться. Мои ступни болели даже в бинтах и ботинках.
Внезапно я услышала оглушительный звук, похожий на взрыв, и в воздух – на целых пятьдесят футов вверх! – взлетел смотровой люк со шлейфом из грязи и булыжников. Стоявшая рядом лошадь от испуга вздыбилась и опрокинула свою повозку. Скатившиеся с нее бочонки разбились и вылили содержимое в дыру, образовавшуюся в мостовой. И к запаху сточных вод примешался винный аромат.
– Отойдите оттуда! – прокричал солдат. – Дальше! Вон туда!
Я пошла, куда он показывал. И в облаке дыма и жара снова увидела людей, карабкавшихся по рухнувшим стенам в попытке спасти уцелевших. И опять услышала полные муки, отчаяния и надежды крики, доносившиеся из-под обломков: «Помогите!» «Не дайте мне сгореть заживо!» «Пожалуйста, вытащите меня отсюда!» Спасатели работали лихорадочно, из последних сил. Но потом отступили, потому что жар стал нестерпимым. А крики все-таки оставшихся в ужасной ловушке без шансов на спасение – боже, такие жуткие! такие невыносимые! – были поглощены звуками падавших балок, досок и кусков штукатурки. Я отвернулась, глаза нестерпимо щипало. Жар сделался удушливым, угли сыпались дождем; один упал мне на пальто, шерстяная ткань мгновенно загорелась, но я успела сбить пламя.
После этого я пошагала, уже не обращая внимания ни на разъедавший глаза дым, ни на боль в ступнях, ни на гудевшую голову. Город превратился в незнакомый мне лабиринт развалин. Я понятия не имела, куда шла. Сознавая только одно: я должна уйти как можно дальше и найти подходящее место, чтобы спрятаться, отдохнуть и подумать. От жажды я почти обезумела. И дойдя до очередной разорванной водопроводной трубы, я вместе со всеми рухнула на колени, чтобы напиться. Вода была грязная и на вкус скверная. Но это была вода! И я возблагодарила Господа за то, что он мне ее послал.
Наконец я добрела до оконечности толпы, наводнившей площадь, обрамленную зданиями. Мне потребовалось время, чтобы опознать хоть что-то знакомое в грудах чемоданов и сумок в окружении людей, сидевших на траве и смотревших на вздымавшийся серый дым так, словно они смотрели на фейерверк или парад. Ухоженные лужайки, зеленые изгороди и скамейки; колонна со статуей Победы, возносящейся к небу и сверкавшей в задымленном солнечном свете; белый пьедестал, почти невидимый за облепившими его людьми.
Юнион-сквер!
Я вспомнила, как дядя прогуливался по ее кольцевой дорожке с любовницей, а Голди затащила меня за пьедестал. «На ней есть какое-нибудь новое украшение? Ты можешь разглядеть, какое?» Как же давно это было! А теперь мне даже не верилось, что это была моя жизнь. Теперь площадь показалась мне совершенно другой, чужой, враждебной и вместе с тем до странности безопасной и… братской, что ли. Мы – все люди, собравшиеся на ней, – выжили в страшнейшей катастрофе, и чудо спасения, неверие в то, что это произошло, сквозило в голосах тех, кто вокруг меня делился своими историями.
– Я возвращался домой с ночной смены, дорога вспучилась прямо подо мной. Я поначалу подумал, что пьян, но я не выпил ни капли. Ни одной капли.
