– У вас, может, и ахинея, а у нас – травка добрая! – насупилась Устинья. – Ой, кабы я её тогда в лесу сыскала… Я бы к вам на таких разбитых ногах не пришла! Да и Танька… – тут она испуганно умолкла и снова уткнулась в книгу.
– Это растение ещё называется «тысячелистник»… – осторожно сказал Михаил.
– Не знаю, не слыхала. Может, в Московской губернии он и тысячелистник, а у нас завсегда мышьей травкой был. Как ни назови, а вещь полезная! У нас с бабушкой все полати им завешаны были! Любую рану враз заживит, даже если вовсе худая! А у телят червей гонит из серёдки, только это нужно с берёзовым дёгтем разварить.
– Про телят я не знал, – сознался Михаил и, подумав, достал из шкафчика другую книгу. – А скажи, вот это растение тебе встречалось?
Устинья долго и серьёзно разглядывала изображение Fhoenix dactylifera – финиковой пальмы. Наконец созналась, что такой травы ей никогда в жизни не попадалось.
– И немудрено, – пробормотал Михаил, поспешно отбирая справочник «Растений Индии».
– Где ж такое растёт, барин? В Московской губернии иль в Калужской?
– Очень далеко. Скажи, а в вашей деревне все крестьяне такие… мм… обширные познания в фармацевтике имеют?
– Никаких познаний ни в чём у нас отродясь не было, – слегка испуганно сказала Устинья. – Своё место, слава богу, знаем. А только в травках и в хворях моя бабка на весь уезд известная! И меня тоже кой-чему учила. Вот, к примеру, ежели вы мышьей травкой вздумаете раны заживлять, так она водки вовсе не терпит! И кипятку не уважает! Её надо в руках трижды тридцать раз растереть и тёплой водичкой залить! Тогда вся сила при ней останется. А водка да кипяток всю живень враз убьют, и станет она пырей пыреем – ни на что не годная!
Когда кухарка вернулась от соседей, она обнаружила на кухне ошеломительную картину. Взъерошенный, в расстёгнутой тужурке барин и пришлая девчонка-бродяжка стояли друг напротив друга у стола над раскрытой книжкой и взахлёб спорили:
– Да я тебе говорю, что это, наверное, орегано! И доктор Якобсон тоже так пишет…
– Стало быть, не ведает, что пишет, а проверить некому! И к чему это душицу ареганом называть, только голову добрым людям морочить? Завсегда душицей была, потому – дух от неё хороший! И зубы полоскать! И кишки лечить, ежели со зверобоем в равной доле! И в квас годится! А картинка верная, только написано, воля ваша, неправильно, спутал что-то доктор ваш!
– Михайла Николаевич, а чего это вы дома сидите? – осторожно спросила Федосья, проходя к печи. – Сказали, что в гости уйдёте, а сами?..
– Ох, и в самом деле! – спохватился Михаил. Помолчав, рассмеялся. – Видишь ли, Федосья, у нас с Устей тут открылась интереснейшая фармацевтическая дискуссия, и я попросту забыл о времени!
– Вы девку-то словами учёными не пугайте! – строго велела кухарка. – Я – и то не привыкла до сих пор, а уж ей-то… Отчего просто по-русски не сказать – «разговор» аль «беседа»… Нет, сейчас – дизкузья! Что значит – господа… Учат вас всему чересчур!
– Ну, ты у нас шишковист известный! – усмехнулся Михаил. – Однако правда, нужно бежать, меня заждались у Гараниных. Устя, мы ещё продолжим с тобой этот разговор!
– Как велите, – Устинья почтительно дотронулась пальцем до кожаного переплёта «Ботаники». – Барин, а дозвольте мне ещё картинки-то посмотреть? Я, видит бог, осторожненько, еле дышать над ней буду…
– Смотри на здоровье! Федосья, дай ей ещё свечу, а мне пора! Нет, но кто бы мог подумать, – в тиши полей, в глуши лесной…
Окончание сентенции Федосья с Устиньей уже не услышали: Михаил убежал. Кухарка вопросительно посмотрела на девушку. Но та даже не заметила этого взгляда, благоговейно перелистывая листки с гравюрами. Губы её что-то беззвучно шептали, и изредка на них появлялась слабая улыбка. Федосья покачала головой и полезла в печь за щами.
Никита Закатов прибыл в родную вотчину в самом конце сентября. Стоял ясный холодный день. Пронзительно синее небо пересекала цепочка круглых облаков, похожих на разбитую яичную скорлупу. Берёзовые перелески золотились последними листьями, дальний лес темнел сизой зеленью елей и багрянцем осин. Ночью ударил первый заморозок, и сухие былинки у дороги ещё пушились инеем, а дорога была сухой и звонкой. Бричка неспешно катилась меж сжатых полей, побрякивая на ухабах.
Ветер принёс из-за холмов заунывный петушиный крик. Впереди замелькали крыши крестьянских изб, облетевшие кроны старых вётел.
– Рассохино! – объявил ямщик, повернувшись к седоку. – Просыпайся, барин, скоро в твоё Болотеево вкатим!
