– Благодарю за информацию, – доктор вежливо улыбнулся, – но он уже сам мне все рассказал. – Секунду он смотрел ей в глаза, словно читая в ее душе. – Видите ли, – продолжал он, явно довольный тем, что увидел, – я считаю Биновича редким феноменом – гением, не находящим себе применения. Его в высшей степени творческий дух не может найти подходящего выражения, творческие силы этого человека огромны и неиссякаемы, однако он ничего не творит. – Плицингер с минуту помолчал. – Таким образом, ему грозит отравление, самоотравление. – Он пристально поглядел на графиню, словно прикидывая в уме, можно ли ей доверять. – Итак, – продолжал доктор, – если вы найдете ему применение, область, в которой его бурлящий творческий гений сможет приносить плоды, тогда, – он пожал плечами, – ваш друг спасен. В противном случае, – вид у Плицингера был чрезвычайно внушительный, – рано или поздно наступит…
– Безумие? – спросила графиня очень тихо.
– Скажем, взрыв, – со значением поправил доктор. – Возьмем, к примеру, эту одержимость Гором, крайне нелепую с точки зрения археологии. По сути, перед нами мания величия в самой неожиданной форме. Его интерес, его любовь к птицам, восхищение ими, достаточно безобидные сами по себе, не находят себе применения. Человек, по-настоящему любящий птиц, не станет держать их в клетке, охотиться на них или откармливать на убой. Что ему остается делать? Заурядный любитель птиц наблюдает за ними в бинокль, изучает повадки, а затем пишет книгу, но такому человеку, как Бинович, этого мало – ему важно понять их изнутри, почувствовать, что чувствуют они. Он хочет жить их жизнью, хочет стать птицей… Вы улавливаете мою мысль? Не совсем. Так вот, он отождествляет себя с предметом своего страстного, благоговейного поклонения. Всякий гений стремится познать вещь в себе, изнутри, так сказать, с ее собственной точки зрения. Он мечтает о союзе. Эта тенденция, которую он, пожалуй, сам не осознает, то есть тенденция подсознательная, коренится в самой его душе. – Плицингер сделал паузу. – И вдруг он видит эти величественные изваяния в Эдфу, свои идеи, воплощенные в граните, и вот уже одержимость птицами ищет выхода в конкретном действии. Бинович иногда чувствует себя птицей! Вы видели, что произошло прошлой ночью?
Графиня кивнула, чуть вздрогнув.
– Весьма любопытное зрелище, – пробормотала она, – но у меня нет ни малейшего желания увидеть это вновь.
– Самое любопытное в этом зрелище, – ответил доктор холодно, – его подлинность.
– Подлинность! – У графини перехватило дыхание. Что-то в голосе и выражении глаз доктора испугало ее. Ее ум отказывался понимать смысл сказанного, так сказать, дальше начиналась область потустороннего. – Вы хотите сказать, что на какое-то мгновение Бинович… повис… в воздухе? – Другое, более подходящее к случаю слово она не решалась произнести.
Лицо великого психиатра оставалось загадочным. Он обращался скорее к сердцу своей собеседницы, чем к ее уму.
– Истинная гениальность, – произнес он с улыбкой, – встречается крайне редко, тогда как талант, даже большой талант, довольно распространен. Это означает, что гениальный человек, хоть на единый миг, становится всем. Становится мировой душой, целой вселенной. Происходит вспышка, отождествление с универсальной жизнью. В этот сверкающий миг он является всем, находится всюду, может все: каменеть в неподвижности с кристаллами, расти с травой, летать с птицами. Он соединяет в себе три этих мира. Вот что означает слово «творческий». Это вера. Тогда вы ходите по воде, аки посуху, двигаете горами, воспаряете в небеса. Потому что вы и есть огонь, вода, земля, воздух. Видите ли, гений – это ненормальный человек, сверхчеловек в высоком смысле слова. А Бинович – гений.
Плицингер вдруг замолчал, заметив, что графиня не понимает. Сознательно погасив охватившее его воодушевление, он продолжал, более осторожно подбирая слова:
– Задача в том, чтобы направить этот страстный творческий гений в человеческое русло, которое поглотит его и сделает безопасным.
– Он влюблен в Веру, – сказала графиня наугад, однако верно ухватив суть дела.
– Он может жениться на ней? – быстро спросил Плицингер.
– Он уже женат.
Доктор внимательно поглядел на собеседницу, не зная, говорить ли ей все до конца.
– В этом случае, – медленно произнес он после паузы, – лучше, чтобы один из них уехал.
Тон и выражение лица психиатра не оставляли сомнений в серьезности его слов.
– Вы хотите сказать, что существует опасность?
– Я хочу сказать, – произнес он сурово, – что этот могущий творческий порыв, так странно сфокусировавшийся на идее Гора-сокола, может вылиться в некий насильственный акт…
– …который и будет безумием, – закончила за него графиня Дрюн, глядя на доктора в упор.
– …который будет катастрофой, – поправил тот и, не сводя с собеседницы серьезного взгляда, медленно, с расстановкой произнес: – Ибо в момент высшего творческого напряжения этот человек может нарушить физические законы.
