Никто не мог сказать, что, в сущности, произошло. Игра неожиданно обернулась реальностью, чувства смешались, тональность вмиг изменилась. От шутки к ужасу – опасная встряска для человеческого сознания. Кто-то – кажется, ее брат Хилков – опрокинул стул. Все разом зашумели, вскочили с мест. В воздухе повисло смутное предчувствие близкой катастрофы. Словно в тех пьяных ссорах, которые кончаются выстрелом из пистолета, никто не мог вразумительно объяснить, с чего все, собственно, началось.
Положение спас молчаливый человек, со стороны наблюдавший за происходящим. Незаметно для всех он оказался между Верой и Биновичем, смеясь, восклицая и аплодируя. Он настойчиво подталкивал своего пациента в спину, а его голос легко перекрывал общий шум. Это был сильный, уравновешенный человек, даже смех его внушал почтение. И этот смех теперь свободно разносился по залу, словно одним своим присутствием доктор Плицингер восстановил мир и согласие. С ним вернулась уверенность. Шум смолк. Вера снова сидела на стуле. Хилков поднял бокал за великого человека.
– Вот это по-царски! – воскликнул Плицингер, сделав глоток шампанского, в то время как все сгрудились вокруг, восхищаясь его любезностью и тактом. – За вашу премьеру в русском балете! – взглянув на Биновича с многозначительной улыбкой, предложил он ответный тост. – Или за ваш дебют в Москве, в Большом театре!
Тот чокнулся с ним. Но когда Плицингер взял пациента под руку, Палазов заметил, что пальцы доктора глубоко ушли в ткань черного пиджака. Все со смехом присоединились к тосту, не без уважения поглядывая на Биновича, который казался робким и растерянным рядом с рослым, осанистым австрийцем. Неожиданный поворот событий, как видно, направил мысли Биновича совсем в иное русло.
– Ну разумеется, за мой дебют в «Жар-птице», – воскликнул маленький русский. – Это балет для меня. Для нас, – добавил он, пожирая глазами Веру.
Необычайно польщенный, он с жаром принялся рассуждать о балете и об основах танца. Ему говорили про его нераскрытый талант, и он был в восторге. Подмигнув Вере, Бинович еще раз чокнулся с ней.
– За наш совместный дебют! – воскликнул он. – Начнем с лондонского «Ковент-Гардена». Я сам придумаю костюмы и афишу. «Ястреб и голубка»! Неподражаемо! Я в темно-сером, Вера в золотисто-голубом! Ведь танец, как вы знаете, священен. Ничтожное человеческое «я» исчезает, растворяется. Вас охватывает экстаз, неземной восторг. А танец в воздухе – страсть птиц и звезд. Ах! Позы и жесты богов! Вы познаете божество, воплощаясь в него.
Бинович говорил без умолку. Всем своим существом он устремился к новому предмету. Идея воплотить божество в танце захватила его. Компания принялась с жаром обсуждать эту тему, словно на свете не существовало ничего более важного. Все говорили одновременно. Вера взяла у Биновича сигарету, которую он прикурил от своей. Их пальцы встретились. Русский был вполне нормален и безобиден, словно отставной дипломат в светской гостиной. Но эта перемена была делом рук Плицингера, и тот же Плицингер, предложив сыграть на бильярде, увел Биновича, теперь с жаром рассуждавшего о карамболях, шарах и лузах, в другой зал. Они вышли в обнимку, смеясь и оживленно беседуя.
Поначалу их уход как будто ничего не изменил. Вера, проводив Биновича взглядом, повернулась к князю Минскому, который со знанием дела рассказывал, как голыми руками ловил волков.
– Скорость и силу волка невозможно себе представить. Прыжок его страшен, а могучие челюсти способны прокусить стальное стремя.
Князь показал шрам на руке и еще один – на губе. Он говорил о том, что пережил на самом деле, и все слушали затаив дыхание. Его рассказ продолжался минут десять или чуть больше, затем Минский неожиданно умолк, огляделся и, увидев бокал вина, осушил его.
Настала пауза. Послышались вздохи, кто-то беспокойно заерзал в кресле, кто-то закурил новую сигарету, однако никто и не думал скучать, ведь там, где собираются русские, жизнь постоянно бьет ключом. Эти люди, точно взрослые дети, всей душой отдаются тому, что занимает их в данный момент, они относятся к жизни с какой-то бесшабашной удалью, словно пытаясь прогнать глубокую тайную печаль, проникшую в самую кровь их нации.
