– Чего вы хотите от меня? – произнес он напряженным голосом. – Вы Жюстиньен де Салер?
Мужчина не ответил. Жан снял треуголку и снова потер лоб, повторяя свой нервный жест.
– Мы собираемся вас арестовать, вы знаете? – настаивал он. – Вы можете пристрелить меня, придут другие. Это вопрос времени.
Жану показалось, что он услышал фырканье сверху. Знак презрения? Он переступил с одной ноги на другую. Наконец мужчина заговорил с сухой насмешкой:
– Если бы я хотел вас застрелить, то уже давно бы это сделал.
– Чего же вы от меня хотите? – спросил лейтенант, мало успокоенный этим заявлением.
– Поговорить, – ответил человек в темноте.
– Поговорить? – недоуменно повторил лейтенант.
– Просто поговорить. А затем я последую за вами без лишних разговоров.
В его чуть хрипловатом голосе было нечто, напоминавшее прибой на рифах, как будто он слишком долго кричал на открытом ветру. Движением трости маркиз пригласил лейтенанта последовать за ним. Жан повиновался. Должно быть, свой инстинкт самосохранения он скинул, подобно громоздкому мешку, где-то между болотами и башней.
Ступеньки скрипели под ногами. Трость маркиза постукивала при ходьбе, словно отмеряя время. А помимо этих звуков, в здании царила могильная тишина, едва нарушаемая шумом прибоя. Когда молодой лейтенант попытался прибавить шаг, маркиз обернулся к нему, поднял мушкет, но лишь затем, чтобы побудить его замедлить ход. В эти минуты слабый свет скользил по рельефам его лица, всем впадинам и выступам, напоминавшим гранитные скалы, истерзанные морем. Нездоровое любопытство побуждало Жана пытаться увидеть больше.
Кем на самом деле был Жюстиньен де Салер? Распутник в юности, добрый самаритянин, вернувшийся из Новой Франции? Почему он закрылся здесь, в этих руинах, с единственным выходом к берегу? Имея друзей на побережье, Жюстиньен мог переправиться в Англию или исчезнуть на болотах. Почему решил дождаться «синих»? Чтобы устроить им ловушку? Но если да, то какую? Нет, в этом не было никакого смысла…
Проходя мимо бойницы, Жан кинул взгляд вниз, на скалы. На рифах бурлила пена. Жан вздрогнул и продолжил свой путь. Маркиз остановился на верхнем этаже, открыл дверь. Жан последовал за ним.
Вердье остановился на пороге, и тепло комнаты окутало его, как вторая кожа. Он окинул взглядом помещение, в которое только что вошел. Оно имело форму полумесяца и было обито выцветшим бархатом. Из-за ткани нельзя было разглядеть расположение окон. В крепкой чугунной печи потрескивали угли. В глубине комнаты высокий подсвечник тускло освещал большую картину, величественную и старомодную. На ней был изображен мужчина в придворном облачении, а вокруг него угадывались фигуры других людей, одетых более скромно. Чуть дальше стояло низкое кресло эпохи Регентства[6]. Слева от кресла находились две длинные белые восковые свечи, едва начатые. Они проливали мерцающий свет на заваленный письменный стол. Тот был полностью погребен под картами, исписанными бумагами, толстыми томами в кожаных переплетах, необработанными камнями, перьями и графитовыми карандашами, а также иными предметами, назначение которых было трудно определить. Пламя свечей отражалось янтарными отблесками на паре стекол темных очков.
Маркиз указал тростью на штору.
– Откройте, будьте так любезны.
Эта старомодная учтивость прозвучала как шутка. Жан на мгновение замер в нерешительности, но затем послушно отодвинул бархатную штору. Серый дневной свет выявил слои скопившейся за многие дни пыли по всей комнате и осветил лицо старого маркиза. Жан внезапно побледнел. Он участвовал в боях и видел разные раны. При Вальми[7] его соседу и другу детства пушечным ядром оторвало руку и ногу. После битвы тот умер от гангрены.
Но эти набухшие рубцы, перепахавшие жалкие остатки лица старого дворянина, эти следы остервенелой ярости, с которой неведомое существо когда-то пыталось содрать кожу с его черепа… К этому зрелищу молодой лейтенант «синих» не был готов, хотя и слышал о нем. В свирепости и боли, память о которых сохранили эти шрамы, чувствовалось нечто одновременно гротескное и бесчеловечное. Эти раны, без всякого сомнения, нанесло не обычное оружие, а зверь, что был намного страшнее любого крупного хищника из французских лесов. Наверняка это оказалась одна из тех кошмарных бестий, что кроваво правят на бескрайних девственных просторах Нового Света. Как Жюстиньену удалось сохранить речь? Как он вообще остался жив? Это было чудо, и все же… И все же какая неугасимая энергия, какая дерзкая сила ощущалась под этой маской истерзанной плоти. Казалось, взгляд маркиза сверкал особенно ярко посреди этого месива, будто в насмешку над страданиями и смертью, едва не забравшей его. Его глаза имели цвет подлеска, карие с зеленоватыми вкраплениями и желтыми точками, похожими на крошечные пятна солнечного света. Один из шрамов искривил уголок его губ, оставив неизменную улыбку. А может, де Салера просто забавляла реакция юноши.
Жан прочистил горло, чтобы восстановить самообладание.
– Я смущен, я…
Маркиз пожал плечами.
