Рядом с толмачом на перила присаживается дед с рюкзаком - в шортах, майке, на голове панама, на ногах горные ботинки. Тоже с биноклем на шее. У него дряблые белые ноги совсем без волос. Улыбается, протягивает толмачу бинокль, мол, хотите посмотреть? Толмач направляет бинокль на колонну. Увеличение сильное. Сразу утыкается в чью-то отрезанную голову. Наверно, сармат. Потом кто-то на лошади и борода каракулем - может, сам философ-император, сказавший, что больше всего на свете желает оживления умерших, а не присуждения к смерти живых. Еще выше - Павел с мечом. Меч длинный. Таким, наверно, хорошо отрубать головы сарматам. Толмач протягивает бинокль Гальпетре. Она смотрит на колонну совсем немного, потом принимается разглядывать улицу, окна домов, прохожих, голубей.
- Смотри-ка, совершенно московские!
Голуби шныряют под ногами.
- Галина Петровна!
- Что?
- Я все хотел вам что-то сказать.
- Ну?
- Это, в общем-то глупо, но…
- Чего мнешься, говори!
- Вы знаете, я все эти годы…
- Ты про бумажку у меня на спине?
- Да. Вернее, совсем про другое. Я хотел вас спросить вот что: почему мы вас ненавидели, а вы нас любили?
Дед в шортах собирается идти дальше, звонко хлопает ладонями по своим жидким коленкам - голуби от испуга шарахаются. Гальпетра возвращает ему бинокль, ремешок цепляется за пуговицу на ее рукаве.
- Вы меня тоже любили, только не знали об этом. Интересно, а Корчак был в Риме?
Толмач пожимает плечами:
- Я не знаю.
На площадь собираются какие-то демонстранты, распугивая голубей и туристов, разворачивают плакаты, транспаранты. Один из них проверяет, как работает мегафон, поет в него на всю Пьяцца Колонна: amore, amore, amore!
Гальпетра снова надевает сапоги, завязывает тесемочки на музейных тапках.
- Вот, буду теперь мучиться, куда у Лаокоона тянется рука…
- Галина Петровна, это не Лаокоон.
- Как не Лаокоон? А кто же?
- Корчак.
- Да что ты такое говоришь?
- Это Януш Корчак и те двое детей, которых он взял за руки, когда они пошли в газовую камеру. Они умирают от удушья. Это вовсе не красиво. И при чем здесь игра мускулов? И какая разница, в какую сторону тянулась рука Корчака?
- Ты все путаешь! Ты все на свете перепутал! Ты - путаник. Путаник ворвался в гостиную и съел вареник. Лаокоон это одно, а Корчак - совсем другое. Император не может быть философом, а философ не может быть императором. Севастопольские офицеры - это одно, а ангелы Бернини - это совершенно другое. Древние греки - одно, чеченцы - другое. Войлочные музейные тапки в нетопленом Останкине - одно, а тот ребенок, который был во мне, - другое. Пойми, тот мальчик из Белоруссии, который шмыгал в телефонную трубку, - отдельно, и птичий чулок, который, смотри, превратился в нос, - отдельно. Нога Петра сама по себе, а фотографии прокаженных - сами по себе. Помнишь, в Ватикане на площади перед собором у обелиска собирали деньги на больных проказой - кругом были плакаты с фотографиями детей и взрослых без пальцев на руках и ногах? Она еще отвернулась, чтобы не смотреть.
