— Сейчас она принадлежит внуку лорда Гейрана, и мне жаль, что лишь спустя одно поколение корона вынуждена распустить Дом, когда-то бывший великим, — ан’Койр скрестил руки на груди. — Ты мог бы стоять за троном и быть опорой не только своего, но и моего Дома, а вместо этого пошел против родной крови!
— Ты мне никто! — выплюнул Канар. — Моя сестра не имеет касательства к твоему происхождению, выродок!
Дорнан слегка покачал головой. Кажется, на старости лет почтенный дядюшка слегка двинулся умом на почве личной неприязни к племяннику! Интересно, почему родственники Ильтеры любят и опекают ее, а семейство короля готово при малейшей возможности вцепиться ему в глотку?.. У уничтоженного Дома Морн, кажется, было чему поучиться.
— Ваше величество, я прошу милосердия, — Даллара Игрен грациозно опустилась на колени, отчего слишком глубокий вырез ее роскошного платья стал смотреться совершенно непристойно. — Умоляю, скажите: вы ведь не отправите женщин на виселицу?..
— Женщин — нет, зачинщиц смуты — да, — невозмутимо парировал Дорнан. — Даллара, ты будешь повешена вместе с остальными.
Вдова лорда — камергера глубоко вздохнула, отчего создалось впечатление, что ее полная грудь вот — вот вывалится из платья. Подняв на короля взгляд, наполнившийся слезами, она протянула к нему руку, но трогательно задержала ее в воздухе и уронила, как будто не решалась обратиться к нему. Она знала, что по — прежнему остается притягательной для мужчин, и умела разыгрывать свои козыри. Но это великолепное представление не произвело на Дорнана ровным счетом никакого впечатления, вызвав лишь раздражение. Он уже был по горло сыт великосветскими играми. И у него было слишком мало времени, чтобы позволить Далларе тратить его по своему усмотрению.
Ан’Койр отвернулся от коленопреклоненной женщины и посмотрел на последнего пленника, по — прежнему стоящего у стены. Казалось, мысль о виселице его ничуть не обеспокоила — во всяком случае, он не изменил позы и даже не посмотрел в сторону короля, продолжая разглядывать свои руки. Да кто же он такой? Его привели сюда как мятежника, но Дорнан готов был поклясться, что ни разу в жизни не видел этого человека. К которому из Домов он принадлежит и какую роль в нем играет, раз Джесала Бларер причислил его к остальным зачинщикам мятежа? Какой-нибудь дальний родственник Стеллов или Игренов? Советник? Представитель побочной ветви рода? Почему он тогда стоит отдельно от остальных?..
— Младшие члены ваших родов могут быть помилованы, — решительно продолжил Дорнан, — если вы готовы хоть как-то искупить свою вину. Приговор уже не изменится, но некоторые могут уцелеть…
Он прямо посмотрел на Даллару, затем перевел взгляд на Менесту Игрен. Девушка, не скрываясь, рыдала, и ее лицо превратилось в безобразную заплаканную маску, окончательно утратив свою привлекательность. Вдова лорда — камергера поднялась, наконец, с колен и, наградив короля ледяным взглядом, расправила складки юбки. В ее глазах, когда она посмотрела на полуобморочного Пейлевара, мелькнуло презрение, но и ан’Койру досталось столько же неприязни, как будто он был уличным псом, по недосмотру прислуги оказавшимся в идеально чистой гостиной леди Игрен. Поджав губы, женщина встретила его прямой взгляд и надменно приподняла бровь.
— Один из вас приказал схватить мою жену и удерживает ее, несмотря на то, что сам находится в плену, — в голосе Дорнана звенела сталь. — Верните королеву добровольно — и корона проявит все милосердие, на которое способна!
Закинув голову, Канар Стелл неожиданно расхохотался, и Дорнан поймал себя на желании вцепиться в него и придушить голыми руками.
— Хочешь назад свою ведьму, ублюдок?! — теперь уже бывший глава Дома, похоже, искренне развлекался, понимая, что ему уже нечего терять. — У тебя такой же паршивый вкус, какой был у твоего проклятого папаши!
— Это твои люди удерживают Ильтеру? — Дорнан с угрозой шагнул вперед, почти упершись в Канара. — Кейнтаровая ловушка принадлежит тебе? Отпусти мою жену — и отправишься на плаху!
— Кейнтаровая ловушка? — незнакомец у стены вскинул голову, но король был слишком занят, чтобы обратить на него внимание.
— Пусть эта тварь сдохнет там, где ее держат! — глаза Канара сверкали злостью, он почти кричал. — И пусть мучается, зная, что умирает! Моя смерть — что от топора, что от веревки, — по крайней мере, будет быстрой.
