– Как – пора? – он повернул голову, в просвете между яблоневых веток (и это учли!) слабо сияла розовым узкая оконница.
Ксения дотронулась губами его щеки, выскользнула змейкой из рук и исчезла. И тут же на месте Ксении возникла Арина, схватила его за руку и, высоко подхватив юбку, побежала через сад.
Отягощенные яблоками ветки били по лицу, сука Верная коротко взлаяла и бросилась под ноги, норовя укусить за пятку, в темноте Паоло не увидел ручей и замочил сапоги. Вот и все неудобства этой ночи.
А во всем прочем… Он вспомнил, как ходил вместе с синьором в домовую капеллу во дворце Медичи. Дивная фреска работы Гоццоли украшала стены капеллы. В одном из нарисованных пажей, что сопровождали нарисованного герцога, синьор вдруг узнал Паоло. Святая Мадонна, как похож! Сейчас, после встречи с возлюбленной, Паоло ощущал себя не мальчишкой из свиты, а самим Лоренцо Великолепным. Он ехал на прекрасном сером жеребце, на голове его сияла драгоценными камнями шляпа, роскошный желтый камзол сиял, как солнце, а вела его к счастью сама восьмиконечная Вифлеемская звезда.
Школьный товарищ Кима – Никита Шлепиков, в просторечии Никитон Рыжий, что было удивительно при его темно-каштановых лохмах, был славным малым с живыми, любопытствующими глазами, глянцевым клювообразным носом и торчащими вразнотык белыми, без изъяна зубами. Все его женщины, а их было у него немало, с троими он даже был расписан и благополучно развелся, твердили в один голос, что ему достаточно поставить на зубы скобку и он станет обладателем гулливудской улыбки. Никитон отшучивался, мол, денег на стоматолога нет, а в шестьдесят лет он без всякой скобки с помощью пластмассовой челюсти станет красавцем.
В девяносто втором году Шлепиков окончил энергетический и сразу, прямо с колес, ушел в авангард. Не будь этих демократических встрясок, Никитон бы благополучно трудился где-нибудь в проектном институте, но время перемен разметало людей – кого в журналисты, кого в охрану, кто в малый бизнес, то бишь в торговлю, кого в большой. Всем казалось тогда, что главное – это не работать по спецаильности.
И в авангарде Никита писал не абы что, а иконы, твердя при этом, что обновленная вера должна рождать нетрадиционное представление об объекте, и самое удивительное, имел покупателей даже за границей. Когда спрос на иконы упал, он, сменив фамилию Шлепиков на иностранного звучания псевдоним, стал писать детские книжки про пиратов и инопланетян. Платили мало, но писал он столь быстро, что заработок имел вполне приличный. Сюжеты про инопланетян он черпал где придется, читал что ни попадя, а потом сам и попался на собственную удочку, то есть стал странен.
Но, пожалуй, это расплывчатое заявление. Кто сейчас не странен, где норма? Жириновский не странен, или килеры, или бизнесмены, которые при огромном богатстве упорно считают, что жить надо исключительно «сейчас и для себя», а до граждан, которых они так ловко обворовали, им и дела нет?
Не странными эти люди кажутся только потому, что, когда ты с ними водку пьешь, они говорят о привычных вещах: мол, дождь надоел, в шведской химчистке костюм окончательно испортили, а еще изжога замучила, вчера какая-то сволочь покрышку проткнула, а «Спартак» опять продулся вчистую.
А Никитон за водкой и за чаем – без разницы, говорил о странном, явно нарываясь на спор. Друзья быстро летели с колес и начинали убеждать, что его учителя, равно как и он сам, – идиоты, блаженные с жидкими мозгами. Если человек писать прозу не может, он идет в критики, если не получается самому лошадь грамотно нарисовать – двигает в концептуальное искусство, а уж если ортодоксальная наука не под силу, то в ход идут летающие тарелки и круги на полях.
Они кричали, а Никита тихо улыбался. Дождется, пока все охрипнут, и сообщит что-нибудь новенькое в свете своей доктрины. Скептики замолкали, брезгливо морща губы, а некоторые, слабые душой, начинали расспрашивать. А дальше… по крапиве в ботах – кто быстрей! После третьей рюмки тайна народов майя и важные знания «о конце дней» хорошо идут, тем более конец дней приходится как раз на наше столетие и даже ограничен временными рамками: с солнечного затмения в августе 2000 года до католического Сочельника в 2012 году. Иными словами двенадцать лет «кончаться» будем. Никитонова доктрина (вернее, его учителей – иностранных адептов) была хороша тем, что конец света не только не был похож на апокалипсис, но был переходом в «новую фазу жизни», переходом безболезненным и радостным. Более того, главная роль в переходный период предназначалась России, и это знали все просвещенные, как то: Настродамус, индейцы племени хоппи в штате Аризона, древние шумеры и некто Друнвало Мельхиседек – наш современник, словом, все-все, кроме этих дураков, которые сидят за столом и непотребно ржут.
И дураки начинали задавать вопросы, потому что очень неприятно жить в государстве с развалившейся экономикой и нравственностью, в стране, о которую все ноги вытирают.
