Княжича Василия посадили под стражу сразу же, как заговорщики стали давать первые показания. Это был домашний арест. Оставаясь в своих покоях, Василий не имел права общаться с кем-либо, кроме трех преданных слуг. Но и им было запрещено выходить из дворца. В свидании с матерью ему тоже было отказано.
Объявивший волю государеву боярин сказал Василию с поклоном:
– Великий князь Василий Иванович! Отдан ты под надзор по велению Бога и государя нашего Ивана Васильевича, родителя твоего.
Василий отвечал по всем правилам:
– Волен Бог да государь наш, родитель мой, а суд мне с ним перед Богом, что в нелюбови его я невиновен.
Голос его дрожал. Василий знал, что друзья его и закадычники взяты в застенок, и был смертельно испуган. Себя он не считал заговорщиком, потому что не согласился ни на одно из опасных их предложений. Да и говорено о побеге в Вологду было словно в шутку, из озорства, мол, вот где охота справная и живность непуганая. Но Василий знал, что и шутливые разговоры о своевольном отъезде от отца есть крамола. С утра до вечера он ждал весточки от матери, но слуги твердили:
– Ничего не знаем. Сами выслеживаемы. За каждым нашим шагом смотрят и дальше западной повалуши не пускают, – повалуша находилась рядом – через сени.
Прошла неделя сидения (или около того), и Василий получил переданный на словах материнский наказ: «Ничего не бойся. Ты безвинен».
– «Стой на том, что ты безвинен»? Так было передано? – переспросил Василий у постельничьего.
– Нет. Про «стой на том» ничего сказано не было. Просто – «Ты безвинен». Однако одно другого не исключает.
Если безвинен, то почему он не видит отца? Мог бы государь к себе призвать, мог бы и сюда прийти. Но ведь нет этого. Видно, сильно он прогневал батюшку, если сам вид сына ему в тягость.
А Иван тем временем думал – пусть посидит сынок в одиночестве, оно для размышления и покаяния очень способно. Отец волен в своих детях. Девятнадцать лет скоро, а он все веселится и бражничает. Нашел с кем компанию водить! Сам-то Иван рано повзрослел. Семилетним его обручили с девочкой – Тверской княжной Марией Борисовной. Только на этих условиях согласился Тверской великий князь Борис Александрович пособить ослепленному Василию скинуть Шемяку и вернуть трон. В десять лет Иван стал уже соправителем отца и ставил свою подпись под всеми договорными грамотами, в двенадцать – воевал ненавистного Шемяку и выгнал его из Устюга. А сынок Василий задержался в детстве!
Другое дело – Софья. Жена тоже сидела под стражей в своих покоях. И если Василий каждый день передавал просьбы о свидании с отцом, то царица молчала. И молчание это говорило о том, что виновата. Да это Иван и сам знал.
Допросы катились своим чередом, двор выглядел успокоенным – выжгли заразу, все сделано своевременно, и теперь ничего не грозит трону и устойчивости государства. Но у Ивана не было покоя на сердце. И не объяснишь даже себе самому, в чем причина беспокойства. Горячее участие ближайшего окружения, сама активность высоких бояр в сокрушении крамольников и желание угодить – вот что было неприятно Ивану. Уж слишком они радовались, словно крамола была им на руку. Обычно сами они не набивались в советчики, ждали, когда позовут, а здесь каждый торопился принести новую улику, обличавшую не только заговорщиков, но и Софью.
И даже воевода Иван Юрьевич Патрикеев, муж важный и неторопливый, стал похваляться, что именно в его дому догадались о замышленном злодействе – случая на охоте, когда инок Мефодий добыл знатную улику – пущенную на охоте стрелу, которая вздыбила коня под наследником Дмитрием. А вор Поярков, Рунов брат, уже повинился при допросе, что выпустил ту стрелу намеренно. И так воевода вкусно пересказывал все эти подробности, что казалось вот-вот от радости руки начнет потирать. И Курицын, мудрейший дьяк, сам наперед никогда не вылезет, спросишь – ответит полно и обстоятельно, теперь нет- нет, а блеснет глазами несдержанно, как бы выказывая удовольствие, мол, я предвидел, что назначение наследника, хоть и тайное, повлечет за собой дрязги при дворе, и слава Всевышнему, что трон русский теперь в безопасности. Все настроены против Софьи! Прямо никто ничего не говорит, но все словно подталкивают его к решению, и скажи он сейчас палачам: «Поспрашивайте царицу!», так, похоже, ее никто и не защитит.
Но Иван сам назначил наследником Дмитрия, без каких бы то ни было советов – сам! И сделал это в память о сыне, которого продолжал оплакивать по сей день. Покойный Иван Молодой тем особенно был дорог отцу, что в трудный, страшный год, когда шел хан Ахмат на Москву, сын выстоял на реке Угре и тем избавил Русь от ига навечно. У Молодого был завидный дар – он был истинный воин, храбрый до безрассудства, до доблести, а государь Иван жил, подчиняясь голосу разума, и тот голос говорил – ничего не делай допрежь времени, гнилой плод и сам упадет.
