Софья говорила вроде бы разумно и богобоязненно, и все-таки Иван чувствовал в интонации ее скрытую насмешку. А может, только кажется ему, что лезет царица на рожон. Все вокруг угодничают, а эта вроде бы спокойна и рассудительна.
– Тебе впору голову пеплом посыпать! И меня благодарить, что был к тебе милостив. За грехи-то твои…
– В чем же я грешна? – перебила его царица.
– И ты смеешь мне в лицо и эдак безбоязненно говорить, что клятву, пред алтарем данную – быть всегда с мужем заедино, – не нарушила? Не ты ли пошла супротив воли моей, строя козни против наследника? – вскричал Иван гневно.
– Кто наследует твой трон – один Бог знает. Когда вавилонский царь Навуходоносор бросил в раскаленную печь невинных отроков Ананию, Азарию и Мисаила, то они чудесным образом не погибли в пламени. И мой сын не сгорит!
– Смела! – Иван даже хмыкнул от подобной наглости. – Недаром говорят: «От жены начало греху и тою все умираем». Если муж жены не учит – он сам погублен, и дом свой погубит и прочих с собой. Я один должен дать ответ за вас в день Страшного суда. А ты запятнала имя царицы русской. Подол свой запятнала в скверне. Я взял тебя из дома бедного, погибшего, а приданым твоим была одна память…
– Память, говоришь? – Софья встала со скамьи, выпрямилась, Ивану показалось, что тучное тело ее заполнило всю горницу. – Господи, святые и великомученики, вас призываю в свидетели, какова эта память. Я византийского дома дочь, за моей спиной багрянородные Комнены и Палеологи, они помогут мне в горемычной судьбе моей. Меня привезли в снега и деревянные терема, в страну варваров и теперь попрекают тем, что я хочу им блага – этим стенам, этому городу! У Феклы, спутницы апостола Павла, тоже приданым была одна память, но она была верна святому до последнего его вздоха, а когда приговорили ее к публичной казни, травле дикими зверьми, то звери эти покорно легли у ее ног. И эти лягут… – полная рука обвела горницу широким жестом и словно задела за сам окоем-горизонт, за дальние леса и реки.
– Про казну и Вологду что знаешь? – тихо спросил Иван.
– Вологда город холодный, неласковый. Добром его вспомнить не могу. Спасались там семнадцать лет назад, во времена великого стояния на реке Угре… В дому сквозняки, Васенька- младенчик все кашлял…
– Ладно… И что чаровницы к тебе ходили будешь отрицать?
– Нет. Этого я отрицать не буду. Годы уходят. Старею я. На все готова пойти, чтоб удержать твою любовь. Или это во вред государству?
– К пользе, – буркнул Иван. – Тем более что не помогли тебе эти чаровницы. А про бабу Кутафью что скажешь?
Софье бы удивиться, кто такая, но она не сдержала себя, и Иван понял, что, находясь под стражей, царица была в курсе всех застеночных дел.
– Что ж я про нее скажу, – Софья с видимым трудом уперла руки в боки. – Говорят, тьфу-тьфу, что она отрока хотела отравить. Но ведь все живы… Вот только ясельничий преставился. А не может ли такого быть, что Кутафья того ясельничего отравила по приказанию Елены Волошанки?
– Ох, и злобы в тебе, царица! Зачем это княгине Елене понадобилось бы?
– А чтоб шум поднять, чтоб переполох закружить. И ведь закружила, смутьянка неблагодарная! Я кару твою несправедливую приму, если смерть мне назначишь, я и ее приму, не скуля и не причитая. Но беспрекословной в злодействе быть не могу, а потому ты меня выслушай. Волошанка твоя – еретичка. Иль ты не знаешь, что мать Волошанки родная сестра Олельковича?
– Михайла Олелькович казнен по приказу Казимира. Олельковича не черни. Он к Руси от Литвы отложиться хотел.
– Если бы не казнь, и отложился бы, хоть он и есть главный еретик. Или ты не знаешь, что двадцать лет назад, когда новгородцы призвали княжить этого самого Олельковича, то именно он привез с собой жидовина Схарию, с которого и пошло еретичество. И Курицын твой, и Патрикеев с Ряполовским – все они еретичествуют. У тебя под носом неправду творят, а ты и не видишь. А теперь еретика на трон замыслили.
– Что ты кричишь, безумная? Ты все вывернула наизнанку, только понять не могу – по глупости или по умыслу. И склоняюсь я к тому, что хоть ты и византийского дома дочь, но спесива, как кошка египетская, и умом пошла в ту же кошку!
Софья рассмеялась вдруг.
– А ты, государь, прости меня, поступаешь, как онагр.
– Онагр – это кто? Не знаю такого имени в Библии. Кто сей царь?
– Онагр по-гречески дикий осел, – запальчиво крикнула Софья.
Царь побагровел лицом, вскинул руку для удара, но только кулак сжал. Так и не добавив больше ни слова, он ушел, плотно затворив за собой дверь.
Тоска, братья и сестры, тоска… Поживи-ка один в этих четырех, пяти, двенадцати стенах, походи из комнаты в кухню, а из кухни обратно в комнату. Ему никто не звонил. Он словно выпал из жизни. В мастерскую к Домбровскому идти бессмысленно. Ким пить не может, мужики будут себя чувствовать неловко. Когда говоришь о высоком, все должны прибывать в одной кондиции. Иначе какой разговор?
