– Вы оскорбили меня, сударь! – воскликнула она, опережая Шишмарева, который уже разинул свою ядовитую пасть. – Вы оскорбили меня! Вы осмелились сказать, что я, Александра Казаринова, княгиня Извольская, что я… – У нее очень натурально перехватило дыхание. – Ну так я напомню вам, что со мною опасно искать новой ссоры. Помнится, я не побоялась сказать вашей тетушке, что женщине, которая отрезает другой женщине сочащиеся молоком сосцы, надобно выжигать на лбу клеймо – «Зверь». А вам скажу: когда дьяволу продашься, сам дьяволом станешь.
Впрочем, последняя реплика оказалась уже лишней. Успех был и без того полным!
Первой и самой чувствительной наградою было для Лючии ошеломление в глазах Шишмарева. Он усомнился! Он на миг поверил, что перед ним настоящая Александра! В самом деле, как «венецианская шлюха» могла дознаться до позорной сцены, которую он пытался прикрыть таким нагромождением лжи, как отважилась произнести слово, кое, чудилось, испепелило на месте жестокосердную праправнучку Феи Мелюзины? Наяда даже зашаталась, даже сделала попытку лишиться чувств, но вовремя заметила, что вокруг – пустота и, вздумай она опрокинуться навзничь, изрядно расшибется об пол.
«Да где ей упасть натурально в обморок? – мелькнула у Лючии пренебрежительная мысль. – Вот если бы
Но ей не было нужды такими дешевыми эффектами привлекать к себе внимание – оно и так всецело принадлежало ей. Видимо, каждый из присутствующих был в свое время наслышан об этих словах, однако теперь они были сказаны во весь голос – к общему удовольствию. Что же, гостей нелегко осуждать: жизнь в захолустье скучна, а нынешний бал у графа Лямина преподнес такие дивные развлечения! Вот только танец, беда, пропал, да и вообще, после того как Шишмарев, спасая лицо, бросился ухаживать за тетушкою и уводить ее прочь (граф, как хозяин, обязан был ему помочь), всем сделалось не до музыки и размеренных движений. Гул стоял в зале, и предметом разговоров, конечно, была она, Лючия… в смысле, княгиня Извольская. Однако она почему-то не ощущала никакого удовольствия от этого внимания, мечтая только об одном: оказаться как можно дальше отсюда. Но пришлось выдержать еще обильный и долгий ужин, где граф Лямин подчеркнуто за ней ухаживал, втихомолку подсмеиваясь над князем, который сидел на другом конце стола и выглядел мрачнее тучи.
– А ваш супруг – ревнивец, Сашенька! – с восторгом удостоверил граф, поднося к губам руку своей соседки. – Э, да вы дрожите! Вас это пугает?
– Я закатила такой скандал! – пробормотала Лючия. – Он мне этого не простит, ей-богу.
– Да, – усмехнулся Лямин. – Князь Андрей – человек сдержанный. Не любит привлекать к своей персоне внимания. А тут… до вашего приезда его все наперебой поздравляли – он даже взопрел, бедняга, потом вы разыграли свое представление…
Лючия остро взглянула на него из-под ресниц и встретила прямой открытый взор.
– Да, – кивнул Лямин, – я прекрасно понял, что вы бедного Стюху старательно хотели вывести из себя, а Наяда Егоровна очень кстати под руку подвернулась. Не знаю, зачем вы это проделали, однако вышло все совершенно замечательно. Думаю, князь не столько разозлен, сколько озадачен. Мужья, знаете ли, не любят, когда жены вдруг ставят их в тупик. Поэтому, когда будете возвращаться домой, советую помнить то, что я твердо усвоил еще мальчишкой, в блистательном деле под Лесной [40]: лучший способ защиты есть нападение. Андрюша храбрец, а значит, человек бесхитростный. Ну а вы, Сашенька, к моему изумлению, оказались не хорошеньким, тихим карасиком, а маленькой зубастенькой касаточкой, ну и с богом, голубушка моя, с богом… однако советую помнить: Стюха – еще не значит тюха.
И не успела Лючия уточнить значение сего неведомого ей словечка, как граф Лямин встал, произнося благодарный тост за всех явившихся почествовать его.
Бал, слава Мадонне, кончился.
Когда Лючия увидела у подъезда знакомую роскошную карету, она едва не всхлипнула от облегчения, начисто забыв, что сама же приказала Ульяне отправить экипаж вслед за нею. Еще раз выдержать дорогу верхом… снова испытывать это ужасное ощущение беззащитности, беспомощности, своей полной зависимости от стремительно скачущего животного, эти удары о седло, эту жуть, когда стремя выскальзывало из-под ноги… о нет, только в той ярости, которой была охвачена Лючия, можно было проделать пять верст верхом, в темноте, впервые в жизни взгромоздившись в седло! И она положила себе непременно обучиться ездить верхом. Александра, разумеется, владела этим искусством в совершенстве. Да уж, сестра оказалась не такой уж нежной кошечкой, если попыталась противостоять Наяде Егоровне и вызвала ее лютую ненависть. Ну что же, тем лучше, если у нее есть сила духа. Авось и сумеет противостоять Лоренцо, авось убережется от Чезаре, авось…
