Прошлая ночь многое сделала для Александры! Она превратила невинное и наивное существо в настоящую женщину, если и не знающую чего-то об отношениях двоих, то обретшую особую, почти сверхъестественную чувствительность во всем, что касалось этих таинственных отношений. Теперь она изведала, что помимо духовной общности и сходства натур (именно это Александра прежде полагала любовью) существует еще нечто, способное бросить друг другу в объятия даже и людей, объединенных одной только ненавистью… ибо они с Лоренцо ведь ненавидят друг друга, хотя вчера тела их слились и сплавились в накале страсти.
Александра нервно сплела пальцы. Наверное, и у отца было так с той, другой женщиной… а потом родилась дочь. Александра знала, что она – смягченный портрет отца, и княгиня Катерина порою не могла скрыть довольно забавной, хотя и искренней обиды на природу, не передавшей дочери ни единой материнской черты. Наверное, и эта новая сестра Александры – портрет отца, иначе почему их принимают одну за другую без сомнений и колебаний? Вот и Чезаре, гонявшийся за Лючией Фессалоне по всей Европе и России, не усомнился же, что настиг свою добычу! Он рассказывал: последние дни шел уже по ее следу, дышал беглянке в затылок… А если путаница произошла именно потому, что Чезаре доподлинно знал: Лючия Фессалоне остановилась в Фотиньином трактире? Но тогда… но тогда получается вот что: Александру похитил Чезаре вместо Лючии, а Лючию – князь Андрей вместо Александры?
Театральность и полнейшая неправдоподобность ситуации заставили Александру конвульсивно содрогнуться в подобии усмешки, а потом она подумала, что такое вполне могло случиться. И тогда прежде, чем венецианская блудница (Александра уже поняла, каким ремеслом зарабатывала на жизнь ее сестра) сообразила, что с ней произошло, она уже сделалась княгиней Извольской и, может быть, даже разделила брачную постель с женихом Александры, как та разделила ложе с ее любовником.
На миг ревность осенила сердце Александры… но это был только миг, а потом она даже удивилась облегчению, которое испытала. О, вот было бы здорово, случись такое на самом деле! Александре было немножко стыдно, что она с такой охотой отрекается от человека, который хотел на ней романтически жениться, но ведь он делал это не по любви, а ради Ульяны и ее сына, потому что был милостив к подвластным! Князь Андрей был красивый мужчина, жил на широкую ногу, образован – в разговоре его слышались остроты бойкого француза, в манерах проскальзывала английская сдержанная изысканность… Он всем нравился: добродушный, беспечный, с живым, игривым умом, в совершенстве владеющий искусством приятно проводить время. Женщины его обожали, хотя перебирал он их беспрестанно. Александра знала, что он не может равнодушно смотреть ни на доброго коня, ни на хорошенькую женщину. Вряд ли женитьба что-то изменит. И Александра тосковала, ибо знала: с этим человеком ей не суждено испытать вечное опьянение сердца, для нее князь Андрей, с его карточными проигрышами или выигрышами, охотой на зайцев или женщин, с его благородным стремлением быть отцом своим крестьянам, все равно останется другом детства, мальчишкой, на которого она всю жизнь будет смотреть снисходительно… а разве это основа для счастливого брака? В глубине души она мечтала о герое, которого будет трепетать – и обожать, а потому с легким сердцем пожелала князю Андрею счастья со своей «сестрой» и была настолько взбодрена своими фантазиями, что наконец-то смогла с интересом поглядеть на сцену, где разыгрывалась трагедия, оказавшаяся забавнейшей историей.
На сцене попеременно появлялись два отца, исполненных ненависти друг к другу, а также сыновья и дочери этих семейств, вопреки родовой вражде страстно влюбленные. Более того, одна пара даже успела тайно обвенчаться. Вокруг молодых людей разыгрывались дикие, свирепые страсти… однако сначала Александре показалось, что зрители не больно-то заняты содержанием. Да и на что оно итальянцам?! Для них опера – калейдоскоп звуков. Зрители наслаждаются их разнообразными сочетаниями и не обращают никакого внимания на дела, к которым эти звуки прилагаются. Однако труппа Сакки была более драматическая, чем оперная, и певческому мастерству явно недоставало той внутренней силы, которая только и может довести до совершенства подобный спектакль. Лишь две актрисы прилагали усилия – не для того, чтобы хорошо играть, но хотя бы повыгоднее подать себя и понравиться публике. У обеих была хорошая внешность, приятные голоса, и вообще они оказались изящными, веселыми, бойкими созданиями. У мужчин во время пения пропадало всякое желание внушить что-то публике, да и голоса их были никак не блестящие.
Балет, убогая выдумка, в целом был освистан (свободная манера зрителей выражать свои чувства частенько казалась Александре интереснее того, что происходило на сцене!), хотя нескольким отличным прыгунам и прыгуньям порядком аплодировали – возможно, потому, что они считали своим долгом знакомить зрителей с каждой красивой частью своего тела.
