– Куда? – слабо пискнула Александра, слишком подавленная его пламенной речью, чтобы вырываться.
– В театр! Я хочу, чтобы вы появились сегодня на премьере у Святого Моисея. Труппа Сакки дает новую оперу, и я хочу, чтобы все вас там увидели.
– Но зачем?! – воскликнула Александра, словно в потоке вихря летя по уже знакомым переходам и едва успевая подбирать платье, чтобы не наступить на подол и не упасть.
– Bы снова в Венеции, Лючия. И вы принадлежите мне, – полуобернувшись, улыбнулся ей Лоренцо краешком своего длинного, узкого рта, и у Александры подогнулись ноги.
Но он и теперь не поцеловал ее, так что тоска по его губам надолго смешалась в ее душе с презрением к себе.
Как ни была Александра ошарашена новостями, которые обрушил на нее Лоренцо, и его грубостью, она все же успела мимолетно удивиться названию – опера у Святого Моисея. Однако едва они высадились из гондолы, как все стало ясно: здание театра стояло рядом с церковью Святого Моисея. Оказывается, в Венеции театры называются по ближайшей церкви! Ни того, ни другого здания разглядеть она не успела: Лоренцо стремительно втащил ее в ложу и толкнул в кресло. Все, что Александра успела заметить, это что по сравнению, скажем, с их домашним театром в Казаринове, не говоря уже о московских и петербургских, сие заведение выглядело весьма жалко, хотя и претендовало на роскошь обилием бархата и позолоты. Ложи, правда, были уютны, похожие на маленькие, хорошенькие ларцы для драгоценных флаконов с заморскими благовониями. В каждой ложе был такой «флакон» – великолепно одетая, вся в драгоценностях женщина. Наряды дам затмевали друг друга, соперничали между собой в роскоши, но ни одно платье не могло сравниться с платьем Александры, а драгоценности – с тем изобилием сверкающих каменьев, которыми была украшена она. И все-таки Александра чувствовала себя не просто уязвимой под множеством устремленных на нее взглядов, но и вовсе голой, потому что на ней, единственной из всех в театре, не было маски.
Лоренцо еще в гондоле надел и застегнул на затылке белую, бледную личину, имевшую в своих чертах что-то зловеще-птичье и мертвенное.
– Зачем? – невольно спросила Александра, хотя дала себе слово помалкивать с этим человеком, каждое слово, каждое движение которого было направлено на то, чтобы ее оскорбить, и он усмехнулся в узкое отверстие меж бледных, недвижных уст:
– Вы забыли, что сейчас еще карнавал и все носят баутты?
Итак, эта штука называется баутта, и Александра с отвращением подумала, что и ей придется скрыть черты под этой уродливой личиною. Однако Лоренцо не дал ей баутты – очевидно, чтобы вернее привлечь всеобщее внимание. Хотя Александре сразу стало ясно, что ношение баутты – лишь дань карнавальным условностям, и пусть все были наряжены в них и обращались друг к другу не иначе как Синьор Маска или Синьора Маска, все посетители театра прекрасно знали друг друга, обменивались приветствиями, шуточками или насмешками, дамы строили кавалерам глазки сквозь уродливо узкие прорези глазниц своих баутт, и, конечно, Лоренцо не сомневался, что его и замаскированным признает всякий, всякий догадается, что этот высокий, статный мужчина, облаченный в долгополый камзол из редкостной серебряной, затканной золотыми цветами парчи – сам Соломон, пожалуй, не одевался так во всей славе своей! – с темными, лишь слегка припудренными волосами, словно бы тронутыми изморозью, не кто иной, как великолепный Лоренцо Анджольери, пригнавший сюда свою полонянку, Лючию Фессалоне, и выставивший ее на всеобщее обозрение, словно воинский трофей.
Наверное, думала Александра, эта самая Лючия вела бы себя соответственно своей репутации. Скорее всего она отвечала бы дерзкими взглядами на дерзкие взгляды, язвила бы в ответ на язвительные усмешки, может быть, первой приветствовала бы знакомых, приводя их в замешательство, а может быть, просто делала бы вид, что слишком погружена в свои мысли, не обращая внимания на досужую публику. Это Александра могла сделать – потому что тоже была погружена в свои мысли.
Ей вспомнилось, каким бредом показалась случайная фраза Чезаре об «итальянских похождениях князя Серджио». Теперь бред обрел более явственные очертания, хотя и оставался полной нелепостью.
Как можно заподозрить ее отца в супружеской измене! Родители были для Александры воплощением незыблемого и счастливого, хотя, может быть, слишком сдержанного во внешних проявлениях брака. Но что, если отец и впрямь воспылал страстью к какой-то еще женщине? Что, если Лоренцо прав?
