– Чего хотел от вас этот сумасшедший, синьорина? – спросил он с той почтительностью, которая в последнее время явственно окрашивала его обращение к ней.
Александра сердито пожала плечами.
– Не знаю! Кажется, ему приглянулись мои драгоценности, – буркнула она первое, что в голову пришло, и вздрогнула, услышав рядом сердитый, слегка запыхавшийся голос Лоренцо:
– А мне думается, ему приглянулось то, что было под этими драгоценностями! Однако вы, оказывается, весьма скоры на ногу… Отныне, моя очаровательная ведьма, если я захочу предъявить вас людям, я буду приковывать вас к себе цепью!
Ведьма?.. Цепью?! Александру будто током ударило. Да что он сделал, что еще сделает с нею?! Она с ненавистью вскинула на него глаза, и весь медовый яд, копившийся в ее сердце, вся горечь, вся обида хлынули в голову, сплавились, отлились убийственным, оскорбительным словом… но она не успела ни сказать это слово, ни даже осознать его.
Она смотрела на Лоренцо. Сцена была освещена так ярко, что Александра увидела: его глаза вовсе не непроглядно-черные, как ей казалось раньше. Они серые, темно-серые, и еще больше темнеют, когда Лоренцо разгневан. Как странно: лицо его такое неправильное, но этот высокий лоб и круглый, сильный подбородок с ямочкой посередине делают его не только выразительным, а почти красивым. Да и сильнее красоты огонь – жаркий, горячий – в его чертах, в его глазах, в каждом его движении – резком, порывистом, но все же исполненном достоинства…
Она стояла, глядя на него, как бы в забытьи, и резкие брови его вдруг изломились под углом изумления:
– Что с вами, сударыня? Вам дурно?
Александра быстро опустила ресницы, чтобы он не увидел выражения ее глаз.
Так отчетливо, как если бы она читала начертанное огненными буквами предписание Рока, она вдруг поняла, что ей следует теперь делать. Она должна заставить Лоренцо жениться на ней! И она проговорила, не соображая, что говорит, и сама не зная, был ли это ответ на вопрос Лоренцо – или согласие с приговором высших сил:
– Да.
Пока шли в гондолу, Лоренцо и Чезаре следовали за Александрою в двух шагах, точно конвойные за преступницей, и она понимала, что они стерегут каждое ее движение. Можно было предположить, что и в гондоле, которая уже терпеливо качалась среди сотен других, ждущих своих хозяев после театрального разъезда, они сядут обочь, не сводя с узницы пристальных, немигающих глаз, однако под навес с нею забрался только Лоренцо, ну а Чезаре сел на носу, лицом к гондольеру, и о чем-то быстро, приглушенно заговорил с ним, так что Александра не могла разобрать ни единого слова.
«Может, сговариваются, в каком канале ловчее будет сбросить меня в воду», – угрюмо подумала Александра, и у нее даже слезы навернулись на глаза: до того жалко сделалось своей пропадающей жизни, отныне подчиненной лишь одной цели: затащить под венец мужчину, который ее обесчестил. И это она, Александра Казаринова, руки которой добивались все самые завидные женихи от Москвы до Петербурга! Она тихонько всхлипнула – и затаилась, ощутив на своем оголенном плече тяжелую, горячую мужскую руку.
– О чем вы? – спросил Лоренцо.
Здесь, в тесном уюте гондолы, голос его звучал негромко, интимно, вроде бы даже участливо… или это показалось Александре? Вот бы сейчас сказать ему правду: «О вас!» – и посмотреть, какое у него сделается лицо.
А какое уж оно такое сделается? Скучающе-самодовольное, надо полагать. Ведь он наверняка прекрасно знает, какое производит впечатление на женщин. И если Александра (или Лючия, какая разница!) сегодня вступила из-за него в драку, будто какая-нибудь простолюдинка, то уж, верно, и плакать она должна из-за него, он небось в этом не сомневается.
Но это была не драка, а бегство. Жаль… право, жаль, что Александра, толкнув «негритянскую королеву», не наградила ее еще парочкой полновесных оплеух за несказанную наглость!
Впрочем, наверное, у нее есть основания для этой наглости. Наверное, она так разошлась, потому что не могла оставить Лоренцо другой – с его надменным и враз проникающим в самое сердце взглядом, с его тяжелыми, обжигающими поцелуями… И что, в ее объятиях он тоже стонал так же коротко, мучительно, блаженно, как и вчера, когда окунул свою плоть во влажное лоно Александры?..
Сладкая, пугающая истома вдруг прошла по ее телу, и Александра, как ожог, ощутила руки Лоренцо на своей груди: он накрыл нежные полукружья ладонями и осторожно водил по ним, да так легонько, что лишь нежнейшая кожа сосков чувствовала эти жгучие прикосновения.
– Хочу тебя, – негромко, глухо выговорил Лоренцо, и Александра вмиг потеряла разум и волю от звука его голоса. Вся потянулась к его губам, к его телу… он негромко, чувственно рассмеялся, когда груди ее налились и отвердели под его пальцами, а жаждущие, полураскрытые губы оказались совсем близко, но Александра от этого смеха отрезвела столь же мгновенно, как и опьянела.
