Ох, да что это… что это с нею? Да ведь скоро она сама начнет умолять его о мгновениях ласки, а коли так… коли так, ей никогда не исполнить своего замысла. Общеизвестно: мужчины никогда не женятся на слишком пылких женщинах. В супруге главное прежде всего целомудрие, достоинство; муж должен умолять ее о близости, а она – неохотно снисходить к его исступлению. А ведь Александра сама начнет сейчас исступленно срывать с него одежды – здесь, в сырой, тесной каютке гондолы, которая будет резко раскачиваться в такт их бешеным движениям, и гондольер с Чезаре, конечно, все сразу поймут и, едва удерживая равновесие, будут обмениваться понимающими издевательскими улыбочками, едва различимыми при зыбком лунном свете…
Она отпрянула так резко, что Лоренцо едва удержался, чтобы не упасть ничком, и вместо того, чтобы прильнуть к губам Александры, звонко клюнул ее в плечо.
Этого ей только и не хватало, чтобы обрести душевное равновесие, – рассмеяться! Конечно, она сдержала смех, потому что он мог оказаться губительным для самолюбия Лоренцо, а прорвавшееся хихиканье ей весьма удачно удалось утопить в испуганном возгласе:
– Что вы делаете, сударь! При посторонних?!
– Чезаре мне не посторонний, – огрызнулся Лоренцо, с подозрением вглядываясь в лицо Александры: похоже, до него все-таки долетел ее злополучный смешок!
– А гондольер? – добавив испуга в голос, настаивала Александра. – Потом пойдут слухи…
– Что?! – откровенно изумился Лоренцо. – Kакие слухи? Да гондольер никогда и никому не выдает своих тайн! Он вообще ничего не видит, не слышит, ничего не замечает, даже если пылкая парочка коротает у него под носом розовый вечер или голубую ночь. Муж, любовник, отец может пристать к нему с ножом или кошельком, но без успеха. Баркайоло еще никого не выдал и не предал! Да что это я?.. – осекся вдруг Лоренцо. – Кому я объясняю все это? Вы ведь и сами прекрасно все знаете и не раз небось коротали в гондоле «розовый вечер» или «голубую ночь», – с издевкой передразнил он сам себя, – слушая песни баркайоло.
«Я никогда, ни с кем…» – хотела было выкрикнуть Александра, но прикусила губу: бесполезно же пускаться в объяснения, которые никто не хочет слышать! Но главное, что заставило ее промолчать, было другое: баркайоло, словно отвечая Лоренцо, вдруг… запел!
Простая мелодия разлилась над тихим зеркалом вод, и Александра вдруг утонула в море ласкающих звуков. Это была странная жалоба без печали, в ней слышалось что-то невероятное и трогательное до слез. Прекрасны были стихи, и Александра с изумлением узнала сонет Торквато Тассо – один из наиболее любимых ее учителем музыки:
Александра чуть усмехнулась: вторая строфа оказалась из другого сонета! Но это было неважно, совершенно неважно, как, впрочем, и незамысловатая мелодия, среднее между хоралом и речитативом. Главное здесь было – дух пения, а он был обворожителен!
Баркайоло черпал воду своим длинным веслом, и чудилось, звуки стекают в черную сонную волну вместе с серебряными брызгами воды и лунного света. Гондола медленно и ровно скользила вдоль мрачных каменных палат, горделиво, сурово, молча глядевших из мрака. Чудилось, она везет некую тайну. Волны звуков вздымались вокруг, бились кругом – чудилось, поет вся ночь, и набережные, и увитый плющом мостик, прогнувшийся над каналом, и старое дерево, которое клонило свои ветви к сырой глубине, – все это было серебристо-голубое, призрачное. И голос… серебристый, невесомый голос… словно и не человеческий даже. Да полно – не тени ли это поют, не призрак ли и гондола, бесшумно скользящая по каналу? И самые эти воды – не воды ли смерти, забвения? Безлюдье и лунный свет внушали покой, какого не бывает в жизни. Все напоминало давний, забытый сон.
У женщины, которая плыла в гондоле, стиснув руки на груди, так колотилось сердце, что больно было дышать.
Гондола медленно коснулась мраморных ступеней.
Чезаре летучей мышью метнулся на них, исчез во тьме, но когда из гондолы вышел Лоренцо и подал руку Александре, узкий лунный луч пролетел меж ними и вонзился в открытые двери дворца, будто стрела судьбы, воле которой они должны были следовать неуклонно.
