Женщина в ужасе метнулась было к двери, но спохватилась, что совсем нагая, и забилась в угол, прикрываясь руками, глядя на него огромными глазами, полными – почему вдруг показалось такое?! – словно бы предсмертной тоски.
– Хорошо, я уйду сам! – прорычал Лоренцо и рывком подхватил с полу остатки своей одежды. – А ты… ты не выйдешь отсюда, пока не отдашь мне мои бу маги!
И свободной рукою он сгреб со стола скатерть, швырнул женщине, чтобы она прикрылась, чтобы не видеть больше этого тела, которое… которое…
Он не в силах был дальше думать – и выбежал из комнаты с хриплым стоном, похожим на рычанье смертельно раненного зверя.
Полдня просидела она в углу, закутавшись в эту скатерть, то придремывая, то просыпаясь от холода, то вновь засыпая.
Однажды заглянул Чезаре, склонился над Александрой, начал что-то говорить; она только взглянула на него незрячими глазами – и снова заснула, даже не дав себе труда услышать, о чем речь.
Проснулась от прикосновения чьих-то рук и забилась в крике, думая, что опять пришел Лоренцо, чтобы выпить ее душу, а потом растоптать тело… но нет, это были две костистые смуглые бабы в полосатых накрахмаленных юбках и белых сорочках. Рукава у них были засучены, и не успела Александра опомниться, как они подхватили ее с двух сторон и затолкали по горло в огромную лохань с теплой водой, откуда ни возьмись оказавшуюся посреди комнаты.
Когда первая оторопь прошла, Александра вспомнила немецкую старуху, «добрую бабушку», которая тоже вот так мыла ее, – и невольно улыбнулась сходству ситуаций.
Да, она улыбнулась – значит, она все-таки была еще жива, хотя и не ощущала своей души. Душу отнял Лоренцо… а тело осталось и с удовольствием ощущало тепло воды, и трение намыленной жестковатой ткани, и прикосновение к волосам проворных пальцев: служанки осторожно распутывали ее сбившиеся локоны, и обвивавшие их жемчужины срывались с нитей и падали одна за другой в воду. Как слезы. Александра вспомнила сказку, в которой слезы какой-то похищенной красавицы превращались в жемчужины, и отерла глаза мокрой ладонью. Наконец жемчужины перестали падать, и старухи принялись мыть ей голову, поднося все новые и новые кувшины с горячей водой.
Эта процедура длилась так долго, что Александра почти не удивилась, когда, чистая и розовая, была извлечена из ванны, окутана нагретыми простынями и обнаружила, что за окном сумерки. День смешался с ночью в некий комок боли, и Александра содрогнулась, подумав о том, что принесет ей новая ночь. Тут же она старательно изгнала из головы все мысли, тем более что ей больно расчесывали мокрые волосы. Александра попросила заплести их в две косы. Служанки страшно удивились и даже начали спорить. Александра стояла на своем. Одна из служанок отложила гребень и вышла, но тотчас вернулась и, покорно кивнув, принялась плести косы. Александра поняла, что она ходила с кем-то советоваться и этот кто-то велел ей слушаться. Судя по тому, сколь быстро вернулась служанка, этот человек стоял чуть ли не за дверью. Наверное, Чезаре, подумала Александра, и ей стало немного легче, когда она подумала, что есть преграда в виде Чезаре между нею и князем. Впрочем… черт ли удержит Лоренцо, если он захочет к ней войти! Александра прижала руки к сердцу – и ее шатнуло: наверное, от голода. Конечно, она ведь почти два дня ничего не ела!
Словно прочитав ее мысли, одна из служанок опять ушла и воротилась с подносом, на котором была какая-то еда. Александра едва дождалась, пока на нее надели длинную кружевную рубаху из запасов Лючии Фессалоне и еще какое-то роскошное одеяние вроде казакина («Жалко, чай, платьев стало!» – угрюмо подумала она, вспомнив два своих изрезанных наряда), а потом служанки с поклонами ушли, забрав с собою лохань и кувшины и оставив Александру наедине с жареным цыпленком, большим ноздреватым сыром, пышными лепешками и маленькими, едва спелыми померанцами, из которых она осилила лишь один: больно кисло было. От всего же прочего остались только крошки и дочиста обглоданные косточки, и Александра, наевшись, так вдруг устала, что забралась на единственное ложе в этой комнате – на тот самый пресловутый стол! – свернулась на нем клубком, укутавшись в ту самую пресловутую скатерть, и мгновенно заснула.
Сразу появился Лоренцо… обнаженный и равнодушный Лоренцо. Он лежал рядом с нею на этом столе, скрестив на груди руки и холодно глядя в потолок, а Александра целовала его ноги и униженно молила о любви.
– Мои бумаги! – отвечал ей Лоренцо так отчужденно, что в комнате словно веяло стужей. – Отдай мне мои бумаги, тогда я возьму тебя.
Но у Александры не было никаких бумаг, у нее были только поцелуи, которые она щедро расточала Лоренцо, но это было все равно, что целовать мраморную статую: так невозмутим оставался он.
И вдруг она услышала шаги – торопливые шаги. Они на миг замерли под дверью, словно кто-то приостановился, вслушиваясь, что происходит в комнате, а потом створки с тихим скрипом приотворились и голос, показавшийся Александре знакомым, произнес:
