Венецианский бархат полностью

Он тщательно и не спеша осмотрел сцену преступления. Через несколько минут он провел меня в кошачий угол и показал на лежащие там вещи.

– Нас ограбили изнутри, – заметил он, – потому что преступник – член семьи, – и улыбнулся.

Но мне не понравилось, как он это сказал, потому что этот случай вдруг напомнил мне о том, что это я украла у печатников их репутацию и подвергла их жизни опасности, я, которая должна была больше всех заботиться об их благосостоянии. И тогда я спросила себя, а не узнал ли муж о том, что я наделала, и не счел ли он бюро справедливым наказанием для меня.

Венделин принялся тщательно готовить любовные письма. Он не хотел задавать ритм, который не сможет выдерживать, и потому первые шестьдесят писем подготовил заранее, наслаждаясь их аккуратной последовательностью. Он не сомневался, что они вернут ему любовь и доверие жены, которых он столь загадочным образом лишился за те несколько недель, что прошли с момента покупки бюро.

Люссиета стала есть меньше, чем раньше, и уже не выглядела такой пухленькой, как прежде. Он проникся нежностью к своей исхудавшей маленькой женушке, но когда подошел к ней на кухне, чтобы обнять, она замерла в его объятиях, холодная и неподвижная.

– Все еще дуешься на меня из‑за бюро? – спросил он.

Она кивнула.

Он отстранился, хотя она цеплялась за него.

– Ты просто невозможна. Как ты можешь быть такой упрямой?

– Пожалуйста… – произнесла она, но он высвободился из кольца ее рук и подтолкнул ее к двери.

Она застонала.

– Вы, венецианцы… – начал было он, но она уже исчезла.

А Венделина вдруг охватило нестерпимое желание увидеть и потрогать свое прекрасное бюро, которое не станет испуганно отшатываться от него, как это сделала она. Он взбежал по лестнице в свой кабинет, пытаясь не обращать внимания на всхлипы, доносящиеся из спальни, когда он проходил мимо.

Воздух между нами, который раньше трепетал от желания, теперь устало поник.

Он душит и подавляет меня. Всякий раз, когда это случается, в голове у меня брезжит смутная догадка, но только сейчас я сообразила, в чем дело.

Когда наступает восьмой месяц года и начинается жара, выносить которую могут одни только бедняки, богачи этого города покидают свои палаццо и перебираются в горы, в покой и прохладу. Их палаццо, некогда кипевшие бурной жизнью, закрываются и замирают один за другим. Так и мой муж. Все начинается с того, что захлопываются всего несколько окон, но вскоре уже вся мебель укрыта простынями, залы и коридоры пустеют, и в доме не остается больше ничего, кроме тягостного молчания.

У меня разрывается сердце, ведь в такие моменты я понимаю, что он – совсем не тот, кого я знаю. Он превращается в человека, от которого я должна бежать, а не жить с ним рядом в качестве жены.

Теперь, когда я увидела, каким бывает порой муж, я знаю, что это может повториться в любой момент. И такое ощущение отравляет новыми страхами не только будущее, но и прошлое. Я вспоминаю наши акты любви и спрашиваю себя – а были ли они тем же самым для него, что и для меня? Если были, то как он может сейчас разрушать то доверие, что существовало между нами? Или же все эти годы были лишь преддверием семейной жизни, которая обязательно станет горькой и постылой, как у всех остальных?

Ну и пусть. Даже если бы мне было известно заранее, чем все обернется, я бы все равно любила его всей душой.

Я знаю за собой склонность преувеличивать, раздувать из мухи слона и пытаюсь не давать воли своему воображению.

Я говорю себе: «Что ж, любовь, оказывается, не бывает идеальной и безупречной. Но почему я плачу? Ни один день тоже не бывает безоблачным, и наш сын тоже, как и наш кот, как и все остальное в этом мире. Я и сама далека от идеала. Так почему же я жду, что у меня все будет просто прекрасно с мужем, изо дня в день, из года в год?»

Я стучу костяшками пальцев по столбику кровати, словно эта легкая физическая боль может прогнать душевную, что затаилась глубоко внутри.

Я смотрюсь в зеркало, чтобы понять, что эта боль делает со мной. Когда на душе у меня грустно, вот как сейчас, губы мои выглядят нарисованными. Уголки их опускаются вниз под тяжестью краски. Когда он мною недоволен, что в последнее время случается регулярно, рот его превращается в тонкую линию, а губы втягиваются вовнутрь, недоступные для поцелуев, даже если мне хватит храбрости отважиться на них.

Мы по-прежнему занимаемся любовью. В темноте я не вижу линию его губ. Мы по-прежнему разговариваем, хотя нам трудно находить слова друг для друга, и говорим о повседневных вещах – о новом зубике, что режется у нашего сына, или о последней краже кота.

Но разговоры даются нам тяжело. Это кажется оскорблением для настоящей боли – говорить о вещах, которые не имеют ровным счетом никакого значения. Полагаю, мы делаем вид, что разговариваем, только чтобы не оборвать тоненькую нить: мы оба страшимся тишины, которая воцарится между нами.