Венецианский бархат полностью

Но волна ужаса прокатилась по телу и растаяла, оставив после себя румянец стыда при мысли о том, что он будет разлучен со своей женой. Пока они все-таки живут вместе, у него еще оставалась надежда, что когда-нибудь она вернется к нему. Счастливое время, когда они делили любовь и страсть, длилось долгие годы, а это необъяснимое отчуждение продолжается всего-то пару месяцев. Как знать, его деловое предприятие тоже может… Сделав над собой усилие, он отогнал от себя мысли о Шпейере. Нет, он должен привыкнуть к этому городу, найти решение или смириться, в конце концов, вместо того чтобы убегать от беды.

«Я похороню свои чувства, устроив из этого пышный церемониал, которые так любят здешние жители, – с горечью сказал он себе. – И впрямь, Венеция – самый подходящий город для того, чтобы лелеять в нем свои горести и беды, если только проделывать это стильно и элегантно».

С мыслью об этом он развернулся, чтобы пойти домой, умыться и отправиться на работу.

Погода изменилась. В лицо ему ударили тугие струи дождя. Теперь, с облегчением подумал он, можно плакать и не стыдиться своих слез.

Он думает, что я еще сплю, но я просыпаюсь всякий раз, когда поднимается и он. Хотя между нами все кончено и он больше не желает даже делить со мной постель, но та ниточка любви, что связывает его душу с моей, начинает звенеть во мне, стоит ему пошевелиться.

Я слышу, как он умывается, беззвучно, словно кошка, и одевается, а потом быстро и легко спускается по лестнице, хотя я знаю, что на душе у него тяжело. Да и разве может быть иначе? Он родом с Севера, но даже у тамошних уроженцев есть сердце.

Я заставляю себя выждать, пока не щелкнет дверной замок и шаги его не зазвучат на дорожке, ведущей на улицу. Тогда я вскакиваю с постели и бегу вниз (потому что именно для такого случая я сплю в одежде). Я тихонько крадусь за ним. Его легко узнать, хотя на улицах попадаются и другие несчастные. Здесь, в Венеции, когда мы кутаемся в накидки, чтобы выйти наружу в эту жаркую-холодную туманную сырость, мы учимся распознавать родственные души по взмаху шали или жесту затянутой в перчатку руки.

Итак, я крадусь следом за его хорошо знакомой фигурой, обтирая стены и отставая от него всего на один поворот, всю дорогу до таможенной башни, которая охраняет город и выходит на bacino[170]. В его походке чувствуется усталость старого коня.

Он долго стоит там до тех пор, пока не встает солнце, и из тумана выныривают островки в лагуне, похожие на кусочки мягкого коричневого печенья, плавающие на поверхности моря.

В какой-то момент он делает шаг вперед, словно собираясь броситься в волны, и сердце обрывается у меня в груди. Он же не умеет плавать! Но он не прыгает. Спустя долгое время он поворачивается, так что мне приходится спрятаться по другую сторону высокой каменной стены и затаиться, как мышке, а он проходит мимо и даже не замечает меня. Я вьюном скольжу между колонн, крадусь за ним по выложенным «елочкой» кирпичам campo, стараясь не поскользнуться на гладких истрийских камнях на самом краю.

Я замечаю, что он одет слишком скудно для такого промозглого рассвета. Теперь, когда меня нет рядом, чтобы напомнить ему о таких вещах, он совсем перестал обращать на них внимание. Должно быть, там, возле Dogana, его пробирала сильная дрожь! Когда он проходит мимо меня, глядя себе под ноги, я вижу, что на его волосах блестят капельки росы и дождя, и буквально чувствую, как ему холодно. Раньше он все время гладил меня по голове. Больше он этого не делает.

Немного погодя, когда солнце высушит ему волосы, они встопорщатся и станут жесткими от соли и пота. А еще позже в суставах у него появится боль, как бывает всегда в сырую погоду, – теперь я очень жалею о том, что не купила у торговца один из этих волшебных шерстяных поясов, которые вяжут в монастыре Святого Барсаумы в Ираке.

Но потом я замечаю, как кто-то еще крадется следом за моим мужем, и в душе у меня рождается ужас. Со дна колодца черных мыслей о нем всплывает моя любовь, и более всего на свете мне хочется защитить и спасти его.

Маленькая фигурка идет за ним следом до тех пор, пока оба не исчезают из виду. Я утешаю себя тем, что рассвет уже наступил и тень моего мужа полностью поглотила маленького шпиона. Я по себе знаю, что он умеет постоять за себя, пусть даже за счет другого человека.

Теперь я возвращаюсь домой и строю планы насчет того, как поступить с этим его бюро. Я собираюсь отмыть его мылом, сваренным из золы, и кипяченой водой. До сих пор я не прикасалась к нему, притрагиваясь к одним только ручкам, чтобы выдвинуть ящик, и то лишь на мгновение. Мысль о том, что его пыль попадет мне на кожу, вызывает у меня отвращение.

Теперь я думаю, что совершила ошибку. Мне вдруг пришло в голову, что если я тщательно вымою и отскребу это бюро, то оно, быть может, потеряет свою черную силу. Я смою с него всю грязь: прошлую и нынешнюю. И тогда, можно надеяться, между нами снова все наладится и я почувствую удовлетворение, чего не случалось с тех пор, как он принес эту штуку домой.