В окна непрерывной барабанной дробью стучал первый осенний дождь, когда Доменико Цорци представлял избранным благородным представителям ученого сообщества свой личный манускрипт поэм Катулла. Книга, облаченная в инкрустированную драгоценными камнями кожу, блистала золотыми и ярко-алыми рисунками, выполненными самим Фелисом Феличиано. Старинная рукопись лежала раскрытой на атласной подушечке, и по обеим ее сторонам мерцали зажженные свечи. Со стены на нее безмятежно взирала «Мадонна» Беллини. Доменико возвысил голос, перекрывая шум дождя, стучавшего в его высокое окно.
– Эта история одновременно и древняя, как мир, и новая, бесконечная в своей ипостаси, словно дождь. Молодой человек влюбился в жестокую женщину и умер от любви. Отнюдь не простолюдин, а цветок благородного семейства, который угас, не оставив после себя сына, дабы пронести его имя в будущие поколения. Посвящение к его книге показывает, что все его надежды были связаны с тем, что написанные им поэмы останутся бессмертными в веках. Жизнь и любовь обманули его, а творчество не подведет. В это он верил, и на это рассчитывал.
Увы, для Гая Валерия Катулла задуманному не суждено было сбыться. Вскоре после его смерти его поэмы умолкли, сбежав от языка памяти. В конце концов вышло так, что самые известные стихотворения прошлого, пользующиеся скандальной славой, сошли вслед за ним в могилу. Поэмы и поэт были забыты на тысячу лет, целое тысячелетие, и за это время в небытие отправилось само искусство стихосложения.
Но, тем не менее, некоторым вещам не суждено погибнуть от насмешек и презрения. Все эти годы книга стихов Катулла незаметно, исподволь прорастала в темноте, словно гриб. Впрочем, о Катулле и его песнях поминали шепотом и в последующих веках… Самые просвещенные из вас наверняка заметили отдельные слова в творчестве Боэция[96] в шестом веке, равно как и один-два куплета, явно принадлежащие перу Катулла, но приписываемые Исидору Севильскому[97] и Юлиану Толедскому[98] в седьмом столетии. Из его трудов я лично заключил, что епископ Ратхер Веронский[99] прочел все поэмы Катулла в десятом веке, но доказать это не представляется возможным. А потом вновь наступило забвение.
Катуллу пришлось подождать еще немного: какие-то четыре сотни лет. То есть почти до наших дней, друзья мои. Один купец уже в наше время, году примерно в 1300, случайно обнаружил рукопись Катулла. Человек необычайно хорошо образованный для своего сословия, он вытащил стопку бумаг из-под меры пшеницы в одном из амбарных хранилищ Вероны. Он не имел ни малейшего понятия ни о возрасте, ни о ценности своей находки, и по дешевке перепродал ее торговцу бумагой, который заодно перепродавал и манускрипты. Торговец, вне всякого сомнения, заплатил ему по весу и, скорее всего, тоже не терзался особыми размышлениями на этот счет. Если бы он дал себе труд пересчитать листы, то обнаружил бы, что в стопке оказалось ровно сто тринадцать поэм.
Перед торговцем бумагой встал бы выбор: стереть ли старый шрифт и продать отличную старинную бумагу в качестве палимпсеста?[100] Или же отнести манускрипт какому-либо схоласту, чтобы понять, не будет ли он стоить дороже, если сохранить прежние слова? В этот решающий момент шансы Катулла на выживание вновь оказались мизерными.
К счастью, для Катулла наступило время благоприятных перемен. Мир как раз начал поднимать голову и потянулся к свету. Для тех, кто хотел читать, последние десять столетий не смогли предложить чего-либо вдохновляющего. А вот славное классическое прошлое, напротив, сверкало и переливалось в воображении ученых мужей, подобно алмазу в скальной породе.
И тут в руки одного из таких ученых попала рукопись Катулла; он тут же передал ее писцу, дабы тот скопировал ее на случай, если что-либо стрясется с оригиналом. А потом еще одному писцу. И еще одному, и так до тех пор, пока манускрипт не расцвел сотней копий самого себя. Как полагают, одной из них владел даже Петрарка. Мой собственный вариант – это бесценное сокровище. Совсем недавно его украсил Фелис Феличиано, и я принес его сюда, дабы сегодня вечером разделить радость обладания им с вами. Уже на этой неделе я намерен передать его Джероламо Скуарцафико, редактору, работающему на Венделина фон Шпейера, типографа из Германии, который привез с собой огромные машины и открыл здесь печатное производство, с нашего любезного благословения и под нашим же покровительством.
Да, это правда, что монопольное право, которое мы предоставили ему, аннулировано в связи со смертью его брата и что фон Шпейер сопровождал его тело обратно в Германию. Но его
