«Легким» даются инструкции по поводу того, как они могут помочь друг другу, чем они и занимаются под надзором санитарки или наименее опытной медсестры.
Тяжелобольные отправляются в палаты умирать. На них не будут тратить вообще никаких ресурсов. Если кто-то из них доживет до того момента, пока окажут помощь всем больным средней тяжести, то тогда врачи и займутся ими. Это выглядит жестоко, но только так можно вылечить максимально возможное количество людей. Иначе, пока врачи будут возиться с одним «тяжелым», умрет несколько больных средней тяжести, а еще с десяток «средних» перейдет в разряд «тяжелых».
Первоначальная сортировка – самая сложная и ответственная работа, и именно поэтому на нее выделяют самых опытных врачей. Врачи с недостаточным опытом могут не справиться с психологическим давлением и занять драгоценные ресурсы, например, безнадежным ребенком или безнадежной беременной женщиной. Или же они могут потратить драгоценные ресурсы на «легких», у которых больше всего сил и которые из-за этого гораздо громче и активнее требуют оказания помощи именно им.
В случае с коронавирусом в разряд «тяжелых» будут определены люди пожилого возраста, а также больные достаточно серьезными хроническими заболеваниями всех возрастов. Не соблюдая карантин, именно вы приговорите большинство из них к смерти. Потому что вы или те, кого вы заразили в инкубационный период, займут те ресурсы системы здравоохранения, то время врачей и медсестер и те аппараты искусственной вентиляции легких, которые могли быть потрачены на их спасение”.
Сегодняшний счет мы узнаём в ежедневном бюллетене. 969 жертв за 24 часа.
Папа Римский Франциск молится на пустынной дождливой площади Святого Петра и посылает свое благословение. Urbi et Orbi.
С начала эпидемии уже двое итальянских медиков не выдержали “первоначальной сортировки” и покончили с собой.
Италия большая, и счет очень неровный. Пока в Ломбардии все растет резко, в Эмилии-Романье при тех же изначальных цифрах все идет гораздо легче, а в какой-нибудь Базиликате так и вовсе нет никакой эпидемии.
Нет, не паника и фатализм спутники нынешних событий, а наоборот – уникальная возможность личного выбора. Обычно беда не выбирает, сейчас же ее можно еще немного развести руками. Не чужую, а общую.
– Мама, почему ты не накрашена? Ты плачешь? Значит, я умру?
– Нет, конечно! Ты что? – С тех пор Люсина мама всегда появлялась у стекла больничного бокса РДКБ такой, какими иные выходят только на подиум. Впрочем, она и так была красавицей.
Так и ты, моя Венценосная! Каждое утро ты встречаешь своих детей во всех своих красках: иногда это перламутровая эмаль, иногда прозрачная акватинта, иногда пропитанная солнцем фреска, а иногда расплывающаяся в золоте тушь. И не вечно тебе пустовать. Коронованный самозванец – временщик, его дни не вечны. Жизнь жительствует, дух дышит где хочет, имеющий уши да видит, имеющий очи да слышит. И потому, заслышав в пустом переулке стук еще каких-то шагов, мы смотрим друг на друга издалека из-под своих новоявленных баут, приветливо машем рукой и заворачиваем за угол, подальше, затаив дыхание, освобождая для чьей-то жизни немного личного пространства.
Нынче ветрено. Уши Спритца развеваются. Мы уже прошли вдоль всей Набережной неисцелимых и обогнули стрелку острова.
Пора принять дневную дозу лекарства “Сидидома”.
Вечерние пустые города не так пусты, как утренние.
Вечером свет фонарей, редкие шаги, случайные голоса, запах жареной рыбы, музыка и смех из раскрытых окон сплетаются в ткань прежней жизни и заштопывают зримые дневные прорехи. Утром все иначе. Только косые лучи солнца и птичье разноголосье. Если б ноги не ощущали твердь мостовой, то, закрыв глаза, можно было б легко представить себя в весеннем лесу.
Впрочем, и вечером, стоит выйти из узкой калле и оказаться на площади, как остаются только далекий собачий лай и тишина – словно оказался где-то в деревне поздней ночью и лишь за околицей лают псы.
При скудости событий чувства обостряются. На фоне монотонно повторяющегося белого листа (ох, зачем я опять его заполнила так плотно, думаю я каждый раз, откладывая кисть или ложась спать и обещая в следующий раз быть осмотрительнее) каждая деталь выразительнее. Дай ей слово. Привязанная, как и мы, карантином лодка расскажет о своих путешествиях по лагуне, о тихих заводях и островах. Взгляд устает от камня, но никакие передвижения сейчас невозможны. Когда-то мы вместе ездили в дальнюю рыбацкую хижину, которая теперь пустует. Ах, как там все цветет сейчас. Ковер маргариток, лиловатые болотные травы, сливовое дерево, гранат. Но, если закрыть глаза, все можно вернуть.
