– Видишь два пера на шапке? – свистящим шепотом дышал мне в ухо ромей. – Не всякий эмир или темник их может носить. Большая честь. И знак власти. Сейчас он доезжачий – начальник псарни. Звание невеликое, однако при дворе. У самого хана под рукой. Тоже ведь и почет, и пожалование. Опять же и служба по сей день для него находится. Вот как теперь.
– Он вроде твой единоверец?
– Что с того? Верный ханский слуга. Монгольский халат может носить только монгол. Это право жалуется самим ханом. Помни – перед тобой монгол! Хоть и говорит по-гречески. Смолоду в священники готовился, выучился.
Шушуканье не укрылось от зоркого глаза Злата.
– Что там он тебе в кустах нашептывает? – посмеялся он, когда мы уже сидели у костра, ужиная жареным мясом. – Говорит, чтобы держал со мной ухо востро? Ты его слушай! Он знает, что говорит. В целом свете нет людей хитрее греков. Никто с ними сравниться в этом не может. А коли я по-ихнему говорю, да еще одной веры… Опасаться нужно. Вдруг кроме языка еще чему научился! У них самое первое дело: никогда никому не верь! В кои веки на Русь митрополита из русских поставили, так к нему сразу надзирателя – дьякона Георгия.
– Не в надзиратели, а в помощь, – с достоинством поправил ромей.
– Едете Алексия в Царьград звать? Мошну трясти? Слышно, патриарх теперь новый.
Легко было заметить, что вопрос этот Злата интересовал мало, просто хотел немного подразнить посланника.
Сам он не таился и вел разговоры прямо в лодке, не боясь быть услышанным. Развалясь на скамье и глядя на плещущуюся под веслами воду, ханский доезжачий словно рассказывал старую сказку. Не спеша, с ленивым удовольствием.
– Не знаю, что за птица этот ваш дьякон, но, думаю, не зря на Русь именно его послали. Лопуху там делать нечего. С Алексием будут два сапога пара. Только один левый, другой правый. Этого Алексия я уже больше двадцати лет знаю. В Орде он не раз бывал. Без этого никак. Всякая власть от Бога. Потому хоть сто раз будь поставлен патриархом, а без ханского ярлыка будешь ты как шпынь ненадобный. И на Волыни обзаводились своими митрополитами, Ольгерд сейчас спит и видит своих православных к рукам прибрать. Все пустое. Белый клобук, он только до тех пор и ценен, пока один.
– Для этого патриарх, – поджал губы грек.
Злат махнул рукой, как на муху:
– Ваш патриарх из-под руки императора смотрит. А у вашего императора много ли войска или денег? Вот то-то и оно. Тот же митрополичий клобук у вас кто покупает? Как на торжище – кто больше даст? Князья. А ваш император разве папе не кланяется? Денег не просит, войска не просит? Чем расплатиться обещает? Вот то-то и оно.
Ромей не ответил. Лицо его стало мрачным.
– Чего скис? – рассмеялся Злат. – Скоро доберешься до Москвы, тебя утешат. Потому как там митрополит – сам князь. Начальники у него далеко: один в Царьграде, другой в Орде. А с татарами Алексий умеет ладить. К самой Тайдуле вхож и милостями пользуется. Да что зря воду в ступе толочь? Тебе Пердика все это лучше моего расскажет. А я добавлю от себя, чего и он может не знать. Думаешь, только у вас в Царьграде папежники торят дорожку к царскому сердцу? В Орде то же самое. И многие там ухо к ним клонят.
Ромей настороженно вытянул шею, боясь пропустить хоть слово. Доезжачий тоже уже не улыбался. Глаза его сузились, голос стал жестким:
– Я ведь не зря при ханском дворе числюсь, знаю, какие ветры дуют. Разговоры по углам еще с Узбековых времен идут про то, чтобы в христианскую веру податься. Сам понимаешь, кому это выгодно. Крестился – и в одночасье только одна жена осталась законная. Остальные так – полюбовницы досужие. А дети незаконнорожденные. Читай – уже не наследники. Когда такие кости на игральную доску бросают, сам понимаешь, какие ставки на кону. Сотни голов. И каких голов! – Он выдержал паузу и продолжил со значением: – Только ведь у этой монеты две стороны. Христиане тоже делятся. Так что будет тебе о чем поговорить с Алексием и Пердикой. Дунет ветер не туда, и признает хан верховенство папы. Монголам ведь наплевать. Они верят, что над всем одно Великое небо, а на земле власть – у кого сила. Мусульмане вон тоже именуют Джанибека султаном правосудным, защитником веры, только сам он превыше ставит древний закон Чингисхана. Последнее слово всегда будет за яргучи, который судит по Ясе.
Мне вспомнился рассказ дядюшки Касриэля, который некогда отправился в неведомую Орду, где правит этот поразивший его древний закон. А еще я подумал, что приближенный самого хана занимается сейчас моим делом вовсе не потому, что султан защищает права единоверца. Надо мной простер крылья покровительства этот неведомый древний закон, охраняющий чужеземного гостя.
Эта мысль диковинным образом сразу сняла тяжесть, лежавшую на моей душе все эти дни. Чувство, что я удаляюсь от привычного мира, в котором меня стерегли хорошо известные законы, в неведомый край, где я превращаюсь в беззащитную песчинку, подверженную суровым незнаемым ветрам, сменилось ощущением сопровождающей меня властной силы. Могущественной и справедливой. С которой было холодно, но спокойно.
