Она неожиданно попросила вина. Не торопясь, смакуя выпила целый бокал. «Твоё искусство бессильно. От смерти нет лекарства, а я чувствую, что ко мне пришла именно она. Но я рада, что увидела тебя. Ты смог принести мне весточку из молодости.» «Какая же это была молодость?» — возразил мой наставник, — «Тебе тогда было тридцать лет».
«Твой отец был моим секретарём, мальчик,» — обратилась она ко мне. — «Я тогда только овдовела и была ещё на такой старой, как представляется твоему наставнику. Мне был нужен мужчина. Красавец-секретарь — чего проще. Правда длилось это совсем недолго. Власть — страшное бремя. Она сама выбирает нам мужей и даже любовников. Любовь в этом мире лишь часть политических интриг. Мне тогда подобрали любовника по государственной необходимости. Банкира из Флоренции. Когда увидишь отца, передай ему привет от Екатерины. Просто от Екатерины — не княгини, не императрицы. К тому времени я уже буду там, где титулы не имеют никакого значения».
Я уже подумал, что история закончилась, но Мисаил продолжал:
— Потом она вдруг стала говорить о своей матери. Тоже Екатерине, и тоже императрице, которую она почти не помнила. Та умерла, когда нашей Екатерине было всего лет пять. «Когда я уже стала девушкой, одна из придворных дам, близких к матери поведала мне её сердечную тайну. Оказывается она с юных лет была влюблена в пажа арагонского принца, который приезжал к ним с посольством. Потом этот юноша уехал на Восток и стал там рыцарем ордена тамплиеров. Ей хотелось думать, что он тоже любил её, но не признался, потому что ему не позволила его честь. Матери он казался Тристаном, а она себе Изольдой. Она всегда хотела узнать, что с ним случилось. Странная судьба матери и дочери. Наши возлюбленные уехали на Восток. Правда мой был настоящий, а мать свою любовь придумала. Такая любовь всегда сильней. Мать до самой смерти хранила перстень, который ей привезло в подарок то самое арагонское посольство. Когда вручали дары, его передал тот самый юный паж. Потом он достался мне. Я не хочу, чтобы этот перстень, хранящий любовь моей матери, попал в чужие бесчувственные руки. Передай его своему отцу. На память от меня». Она засмеялась: «Или подари его любимой девушке. Я буду рада». Она немного помолчала и добавила: «Жаль. Мне всегда так хотелось знать, что стало с тем арагонским рыцарем. Его звали Хайме».
Уже потом в гостинице я стал расспрашивать у моего наставника об этой истории. Он отмахнулся — давно было, быльём поросло. Был Санчо секретарём у царственной вдовы. Дело житейское. Ему бы знать своё место, да ворковать потихоньку, а он стал щеголять в плаще, золотом шитом. Вот дальновидные люди и услали его куда подальше. От греха. Чтобы под ногами не путался. Вокруг ахейской княгини тогда флорентийцы вились. Один из них, из семейства самих Аччайоли и метил в сердечные друзья к Екатерине. Дела у них были большие на Востоке. Санчо пристроили в дом Барди. Те тогда вообще королями вертели, как своими вассалами.
На следующий день посыльный принёс мне тот самый обещанный перстень. Когда его рассмотрел наставник, то сразу сурово приказал: «Спрячь и никому не показывай. Никому про эту историю ни гу-гу. Перстню этому цены нет. Это рубин, стоимостью не в одну сотню флоринов. Смотри, чтобы он не стал для тебя тем, чем шитый золотом плащ для твоего отца. Вот с тех пор я и ношу этот перстень на ленточке на шее. Ты первый, кому я про него рассказал.
С этими словами Мисаил протянул мне предмет, который держал перед глазами. Это был тяжёлый золотой перстень, с камнем, напоминавшим в сумраке трюма загустевшую кровь. Когда на него сквозь щель в палубе упал луч света, самоцвет вдруг вспыхнул, как угасающий уголь на ветру. Таинственно и зловеще.
— Её звали Екатерина де Валуа-Куртене.
Лимасола мы достигли только на третий день пути. Помог крепкий попутный ветер, давший отдых гребцам и прибавивший хода нашему кораблю. В гавань вошли, когда уже начинало темнеть, поэтому пришлось провести ещё одну ночь, лежа на ящиках в трюме. Едва взошло солнце на корабль прибыл портовый чиновник со стражниками. С капитаном он говорил по-гречески, а с Мисаилом перебросился несколькими фразами, на непонятном мне наречии. После чего мы, наконец, съехали на берег.
Ещё в Александрии мы не только распределили роли, но и сменили платье. Я надел обычную тунику, чтобы походить на грека, а Симба избавился от своей чалмы, закрывающей лицо. Походить в королевстве крестоносцев на исмаилитских федаев было по меньшей мере неразумно. Тем не менее он сохранил своё арабское одеяние с просторными шароварами. Кстати, я заметил, что его чёрная кожа не вызвала на кипрских улицах никакого интереса. Видимо, уроженцы Африки не были здесь такой уж редкостью.
