Белый, болезненный свет наступившего утра вернул ощущение близкой беды, но объяснил его только тогда, когда далеко впереди, на главном привале реки, у подножия склепов, разглядел он пять братьев-подростков. Сначала он не поверил глазам, а потом, обуянный праведным гневом, закричал что есть мочи, пытаясь спугнуть.
Подобного святотатства он не мог и представить: разорив склепы, мальчишки играли костями, собирая из них остовы костра, кто-то стучал — словно пыль выбивая из шапок — найденными внутри черепами, а двое подростков лепили из глины коричневые снежки, запуская ими в освященные смертью стены. Бессильно взмахнув руками, Хамыц издал новый крик, полный страданья и возмущения, призывая на помощь спасительный страх тех, кто еще не увидел кошмара, однако, прежде чем появились соседи, наткнулся глазами на чужаков. Туган изумленно смотрел на него, стараясь понять, что его так испугало, а в руке у него висела, стуча головой о колено, подбитая сойка. Туган был в одной лишь черкеске и безоружен. Должно быть, воспользовался первым попавшимся камнем, сообразил Хамыц. Его вдруг захлестнуло отвращение, и он в бессилии выдохнул и отвернулся. Увидел, как, сидя на берегу, полощут в реке тройное тряпье поникших, заломленных крыльев безликие даже под взглядом рассвета создания. По воде расходились нечистым туманом красные пятна и, подхваченные течением, растворялись в потоке. Внезапно до Хамыца дошло, что это кровь. Что они
Что-то толкнуло Хамыца в бедро, и он спохватился. Запрокинув кверху лицо, на него смотрела девчонка. Кивнув властно и ободряюще, она призывно тянула к нему руки и ждала. Поразмыслив, он сдался. Присел на корточки, почистил взглядом ее лицо, сквозь разводы свежевысохшей грязи нашел то, что искал в нем, подавил в глотке дрожь и поднял ребенка на руки. Почти невесомая, девочка пахла травой и неведением мудрости, заплутавшей неведомо где. Он почти любил ее, почти ее вожделел, почти ненавидел ее и боялся признаться в исходящем от нее искушении. Искушении не для плоти его, разумеется, нет, а для духа, смущенного близостью рока, внезапным отвором судьбы, подготовившей новый черед испытаний. Испытаний не счастьем, любовью, надеждой, не смирением, не стихией небес и земли и не праведным страхом, а — злом. Непонятным, причудливым злом, разорившим за утро святое проклятье реки, сухость сумрачных склепов, вековое почтенье к легенде и к величию пустоты, что так бережно и осторожно заселялась ими надеждой в трепете риска и радости целый год напролет. Зло пришло с холодами и бросилось в бой напролом. Неужто это угодно и Богу?
Теплый ветер подул вдруг с реки и принес запах снега. Хамыц видел, как, отирая с надбровья пот, Ацамаз упрямо глядит на ухмылку врага. «Коли он дьявол, этот Цоцко, — подумал Хамыц, — у меня на руках сидит его сестра, а она-то, скорее, как ангел!»
Гулкий, эхом наполненный, почти что утробный крик заставил его содропгуться. Хамыц прислушался. Да, так и есть. Голос выл, разнося за собой по ущелью одно только слово: «Отр-р-рава!.. Отр-р-рава… Отр-р-рава!» Ребенок, казалось, не обратил на него никакого внимания и все так же спокойно и прямо смотрел Хамыцу в глаза, словно ждал от него ответа на простой и честный вопрос.
— Вот ведь как, — произнес где-то рядом Туган. — Не впрок ему ваша еда. Или дело в воде?
— В ней, пожалуй, — ответил Хамыц и, вместо того чтобы передать ее дяде, подбросил девочку вверх, услышал радостный смех и только тогда поставил ребенка на землю.
На рукав ему тихо упала снежинка — зима!..
I
