Втроем, вместе с раненым Литовчуком, они ехали на «пикапе» в сопровождении оперуполномоченного в Севастополь. По дороге, обгоняя грузовики, увидели своего лихого друга — Задвернюка. Тот перескочил к ним, и друзья вчетвером приехали в Севастополь.
Они пробыли вместе всего несколько дней. Хорошо, что они успели все, вчетвером, сфотографироваться. Потому что впереди еще было три с половиной года войны. Литовчук и Ведерников погибли вскоре же, когда оставляли с боями Севастополь. А два Алексея — Задвернюк и Лаврухин потерялись в этой огромной войне.
Ушли из Евпатории не все. Двое остались в этом же доме, на Русской, 4, ждать высадки второго эшелона десанта: Яков Цыпкин — председатель Евпаторийского горисполкома и Федор Павлов — секретарь Акмечетского райкома партии.
Первые пять дней они лежали на маленьком чердачке. Паша Перекрестенко и Мария Глушко подавали им туда сухари, воду. Фашисты несколько раз обшаривали все дворы города, выслеживая остатки десанта. Женщины замаскировали люк в потолке, набили гвоздей и навешали на них связки лука, емшана.
Через несколько дней стало окончательно ясно, что никакого второго десанта не будет. Цыпкин, с трудом помещавшийся на чердаке, поморозил ноги. Было решено рыть под домом яму. Каменистый грунт долбили ночами, без стука, без звука, землю выносили корзинами. Когда яма была готова, мужчины перешли в подполье. Сверху аккуратно пригнали половицы, угол комнаты заставили диваном.
От холода кое-как спасение находили — яму застелили одеялами, мужчинам сшили наскоро ватные бурки. А как бороться с голодом? Перекрестенко ходила по соседним деревням, обменивала свои пожитки. А что делать — надо было кормить двух здоровых мужчин.
В «Известиях» № 90 за 1969 год были упомянуты эти факты из жизни дома № 4 по улице Русской, правда, в связи с другим поводом — пренеприятным. Но к этому мы еще вернемся. А сейчас, в продолжение рассказа, я процитирую абзац из той статьи четырнадцатилетней давности («Домик на окраине», автор И. Дементьева): «Все четверо пытались бороться и делали это как могли. Приемника в доме не было, да и батарей нельзя было достать ни за какие деньги. Чтобы писать листовки, нужны сведения о положении на фронтах, одними призывами не обойдешься. Несколько раз Паше удавалось принести из города советские листовки, сброшенные, видимо, с самолета, и мужчины копировали их от руки. Была у Паши и машинка (имущество ее кинотеатра), закопанная во дворе, но стук ее мог быть услышан. Позже она все-таки откопала машинку, и Цыпкин одним пальцем при свете каганца перестукивал на ней воззвания».
Знакомая хозяек, учительница Морозова вышила большое Красное знамя к приходу советских войск.
Хозяйки дома, скрыв у себя партийно-советских руководителей, проявили огромное мужество. Террор в городе продолжал свирепствовать. Из Симферополя гестаповцы привезли жену и двух детей Цыпкина и именно здесь, в Евпатории, расстреляли.
Конечно, он ничего не знал—не ведал.
Александр Иванович Галушкин, который пошел было из города с остатками десанта, остановился вдруг, потому что почувствовал себя плохо. У него был туберкулез легких, и он стал задыхаться — эти дни и ночи изнурительных, неравных боев подорвали остатки его сил.
Если Цыпкин должен был возглавить в Евпатории Советскую власть, то Галушкин — партийную. Он также решил дождаться здесь высадки второго десанта.
У Галушкина, уроженца Дальнего Востока, биография была совсем не типичная для партийного руководителя. Вот справка из его личного дела, хранящегося в архиве УВД Крымского облисполкома: «Галушкин Александр Иванович, из семьи крестьянина-кулака. Отец Галушкин Иван Терентьевич имел хозяйство: 3 дома в деревне и 2 дома в городе Благовещенске, лошадей 20 штук, земли 300 га, сельхозинвентарь и молотилку, имел постоянных рабочих… и сезонных рабочих… В г. Благовещенске имевшиеся дома сдавал в аренду, имел ломовую биржу. Совместно с другими кулаками села Ивановки отец Галушкина вызывал отряд японцев в село Ивановку для подавления партизанского движения. Кроме того, имел торговые сношения с американской торговой фирмой «Мак-Керлик» по распространению сельскохозяйственных машин в 1931 году, обвинялся по статье III УК и в 1932 году привлекался по следственному делу № 2167.
Два дяди Галушкина А. И. раскулачивались и судимы. Дед в 1929 г. был раскулачен, из пределов района выслан».
Сегодня-то мы знаем, как, каким образом составлялись порой подобные анкеты. Но даже если здесь не было правдой ни одно слово, сам факт существования такой бумаги закрывал Галушкину-младшему многие пути в жизни.
И все-таки он пробил себе дорогу. Сам. И при этом не поступился собственной честью, ни от кого из родных не отрекся. Просто, когда ему еще не было шестнадцати, он ушел из дому, ему хотелось самому зарабатывать свой хлеб. Вступил в комсомол, потом в партию. Незадолго до войны стал секретарем Симферопольского горкома партии. Когда открылся туберкулез легких, ушел в органы НКВД — освобожденным секретарем парторганизации.
