Неисповедимы пути людские. После войны Перекрестенко жила уже не на улице Русской, а в другом доме, неподалеку. Жила много лет. И вот из этого дома ее стали выселять. Горисполком решил продать домик как малометражный. Кому? Другому лицу. Конкретно? Молодому экспедитору мясокомбината… Прасковья Григорьевна хотела сама внести деньги, чтобы купить этот домик, в котором прожила много лет. Но ей сказали — нельзя. Экспедитору — можно, вам — нет.
Эти события происходили в конце шестидесятых годов, сразу после того, как по соседству, на Русской, 4, была торжественно открыта мемориальная доска. К этому времени Перекрестенко уже больше лежала, чем ходила, — стали сильно опухать ноги.
К кому обратиться?
Если бы хоть кто-то был жив из тех моряков, которых она целые сутки прятала у себя, спасала. Хоть один, любой, он бы ее не дал в обиду. Но ведь есть, живы те двое — Павлов и Цыпкин!
Цыпкин был от нее далеко, тяжело болел, и она не стала его тревожить.
Павлов жил неподалеку, в Симферополе. Персональный пенсионер, всеми уважаемый, известный в Крыму человек. К нему, Федору Афиногеновичу Павлову, и обратились знакомые Прасковьи Григорьевны (сама она не решилась обратиться). Павлов ответил коротко и прямо:
— Перекрестенко? Что заслужила, то и получает. В подполье проявляла пассивность, работала под нажимом.
Что же произошло?
Два человека жили вместе. Не день, не неделю, не месяц. Два года и четыре месяца под одной крышей, спали рядом, ели из одной миски.
После войны один из них, Федор Афиногенович Павлов, решил объявить себя руководителем крупного евпаторийского подполья. Он обратился в первую очередь к Цыпкину:
— Поддержишь меня — и я тебя не забуду.
— Не надо, Федя, — сказал Цыпкин.
Перекрестенко тоже отказалась лгать. И оба из товарищей превратились во врагов. В конце 1944 года Цыпкина по наветам Павлова исключают из партии за то, что, «очутившись на временно оккупированной территории, не проявил должной борьбы с немецкими оккупантами, этим самым проявил трусость и не оправдал доверие партии».
Вспомните, ко всему этому: в том же 1944 году, только раньше, в первый же день освобождения Евпатории Цыпкину рассказали, что его жену и двоих мальчиков немцы привезли из Симферополя и здесь, на Красной горке, расстреляли.
Бывший председатель Евпаторийского горисполкома тяжело заболел и из Крыма уехал.
Павлов стал искать других «участников героического подполья». Набрал ни много, ни мало — 130 человек! Они — свидетельствовали, он им выписывал партизанские билеты. Никакого Галушкина в городе не было, объявил он, Галушкин погиб под Евпаторией («свидетелей» этой гибели тоже нашел), а подпольная организация была одна — которой руководил он, Павлов. Федор Афиногенович организует потрясающие по цинизму фотографии: вот он поднимается по лесенке к потолку, к открытому люку, и у него в руке (конечно, той, что ближе к фотографу) пистолет. Под снимком он ставит надпись: «Павлову угрожает опасность». Другая фотография: женщина по пожарной лестнице (надо полагать, с черного хода), рискуя собой, лезет среди бела дня водружать на здание красный флаг. Эти «документы» и поныне хранятся в архивах Евпаторийского музея. И правильно: это тоже надо хранить.
В наспех сочиненных воспоминаниях он пишет о многочисленных диверсиях, подпольных складах оружия, о нападениях на фашистских офицеров. В своих мемуарах, изданных и рукописных, Федор Афиногенович ни единым словом не вспоминает своего товарища по десанту и по затворнической жизни Цыпкина. Ни единым словом не вспоминает женщину, которая, рискуя собой, родителями, ребенком, спасала его от смерти.
Если бы хоть кто-то был жив из моряков, из тех шестидесяти…
И вдруг — есть! Жив! Жив Алексей Лаврухин, пулеметчик из группы Литовчука, из той самой четверки, которая добралась до Севастополя. Жив, в Севастополе же и живет.
Как сумел он уцелеть в этой войне — непостижимо! После десанта Лаврухин немного отдохнул в Севастополе, за эти короткие дни успел познакомиться с Ольгой, восемнадцатилетней милой девушкой, сумел отправить ее в тыл вместе с семьей: оформил их всех как своих родственников. Он проводил их с одним из последних кораблей. Знаете, какой корабль их отвозил? Лидер «Ташкент». Тот самый «Ташкент», который не смог высадиться на евпаторийский берег, чтобы выручить Лаврухина, теперь выручил его невесту, будущую жену.
Вы, конечно, слышали песню с такими словами: «Последний матрос Севастополь покинул…». Считайте, что эти строки про Алексея Лаврухина. У Херсонесского маяка оставалась последняя группа защитников, и сюда пришел за ними (прорвался, пробился через огненное кольцо) последний катер. Моряки прыгали с обрыва на берег, а Лаврухин не мог прыгать, у него были перебиты обе ноги; он полз к обрыву, а вниз стал спускаться на веревке. Оставалось несколько метров, когда он, потеряв сознание, рухнул вниз. Дальше не помнил ничего — как его подобрали, как шли морем… Очнулся в Новороссийске, в госпитале, здесь его нашло долго плутавшее письмо от Ольги — невесты.
Обе ноги его были черные.
