Венок усадьбам полностью

Музей в Новом Иерусалиме с его обширной анфиладой усадебных комнат, некогда составлявших дворцовое помещение, еще сохранивших рокайльные отделки и прелестные изразцовые печи, собрал остатки старины из окрестных дворянских усадеб северо-восточной части Звенигородского уезда, а также, отчасти, из уездов Волоколамского и Дмитровского. Сюда попали вещи из Никольского-Гагарина, Покровского на Озёрне, имения Шереметевых, Яропольца Чернышёвых и Гончаровых, Рождествена Кутайсовых-Толстых, Ивановского князей Козловских, Губайлова Долгоруких, Глебова Брусиловых, Полевщины Карповых, [нрзб.] и некоторых других усадеб. И тем не менее многое в них, а также в других, так и оставшихся неведомыми дворянских гнездах, предоставленное само себе, было разгромлено, расхищено, уничтожено. И при этом обдуманно и хладнокровно.

 На зеленом лугу — две мраморные вазы. За ними — одноэтажный, нежно-палевый павильон с колонной лоджией. На фасаде четко проложены тени, подчеркивающие спокойную грацию удивительно благородных форм раннего классицизма. Перед лугом — водоем; в нем отражение синего неба; посреди бассейна — миниатюрный островок, здесь, конечно, была прежде статуя. Мраморная Афродита или, может быть, Эрот, шаловливо приложивший палец к iгубам?

Тот самый Эрот, которому Вольтер посвятил две строчки, вечно истинные и потому бессмертные:

Qui que tu sois — voici ton maitre.

Il 1’est, le fut, ou le doit etre*.

(* Кто бы ты ни был — вот твой наставник.

Он таким был, есть и должен быть (франц.).)

Так нетрудно представить себе — вместо луга подстриженный газон; в павильоне — раскрытые окна и доносящиеся оттуда звуки музыки, закругленные и законченные каденции Рамо или Люлли. И кажется, что это не Россия, тем более не измученная страна послереволюционных лет. Может быть, запущенный и мало посещаемый уголок Версальского парка или скорее — забытый и заброшенный павильон в обширных садах Шантильи[29].

Пролетающие стрижи скользят мгновенными тенями по освещенному солнцем фасаду; на краю мраморной вазы блестят чешуйками ажурные крылышки присевшей стрекозы... При входе в лоджию мраморные сфинксы — полульвы и полуженщины глядят вперед загадочно и волнующе. Полированный мрамор передает их округлые формы; теплый камень, нагретый солнцем, точно живая и трепетная плоть... Хочется думать, что все это — в сказочном, очарованном сне. Точно здесь место действия старинных, тронутых современностью или современных, насыщенных ароматом старины — романов и новелл Анри де Ренье.

Белый дом в Никольском-Урюпине строил таинственный и неведомый шевалье де Герн (de Gueme) — он возводил дворец в Архангельском, он же, несомненно, проектировал для кн. Н.А. Голицына этот прелестный, полный тонкого вкуса pavilion de chasse* (* охотничий павильон (франц).) в лесу или скорее — маленький Эрмитаж — petite maison** (** маленький домик (франц.).), где, несмотря на то, что прошло уже более столетия, все еще чувствуется присутствие женщины. История не сохранила ее имени — да и вряд ли оно было историческим. Может быть, и пребывание ее здесь было столь же недолго и эфемерно, как жизнь стрекозы с серебристыми крылышками... Ушли чувства, мечты и порывы. Их унесли с собой люди. Но остался стоять дом — пусть неведомо для кого построенный никому не известным французским шевалье. Лишь один раз попалось его имя в России — “Санкт-Петербургские ведомости" в списках отъезжающих сообщают о выезде из России госпожи де Герн. И это все, если не считать подписи архитектора на утраченном в годы разрухи альбоме чертежей со зданиями Архангельского.