– Паянна присоветовала, – завистливо шепнул сибилло, – говорит, бабы лучше цепных псов, чуть беду учуют – такой гвалт поднимут, что только ноги уноси. Бабий слух самый что ни на есть сторожкий. Это она верно сообразила.
– Ну и ну, – покачала головой принцесса – не знала, что и сказать на то, что благородного рыцаря охраняли визгливые женщины. – Может быть, надежнее приспособить какой-нибудь город под новую столицу? С укрепленным дворцом, стражей надежной…
– Это все делается, – отмахнулся Лронг, – столицу готовят, туда уже и знать потихоньку перебирается. Только я пока отсюда двинуться не могу – надо придумать, как быть с сокровищницей.
– Хочешь, я подниму тебя в небо на моем кораблике и ты сверху присмотришь себе место для нового хранилища?
Лронг печально покачал головой:
– Это не поможет – когда они до меня доберутся, голубая звезда сама приведет их к новому месту.
– Постой, постой, – спохватилась принцесса, – а куда же сейчас переправляют все твои запасы жемчуга? Караван на виду, стражи не так уж и много; если бы кто-нибудь хотел все это захватить – сделать это можно было бы давным-давно.
– Перлы – это всего лишь деньги, они по рукам ходят только для порядка. Истинный княжеский клад – это голубое золото. Говорят, покойный Оцмар напал на богатую жилу, голубое золото в слитки переплавил – оно, в отличие от желтого, плавится, как олово, – и спрятал надежно.
– И ты знаешь где?
– Знаю. Звезда указала. Я уже был там один раз, своими глазами видел… Если б для меня в том и счастье состояло – таким кладом владеть, – мне одного погляда хватило бы, чтобы до самой смерти на седьмом небе пребывать.
Теперь она поняла. Молодой правитель, без надежных друзей, без верных воинов, готовых отдать за него жизнь, и в придачу со сказочным богатством, дорогу к которому открывает голубая звезда, висящая на груди, – это было просто чудо, что он еще жив.
– Что же делать? – проговорила она растерянно. – Чернавку я еще могу взять с собой, пожалуй, и Рахихорда. Но ты, князь, согласишься ли и ты укрыться на моем Джаспере?
Он покачал головой:
– Судьба отдала мне в руки эту дорогу. Я – ее князь, и меня уже прозвали Милосердным. Сколько бы я ни правил, мой народ будет вспоминать меня добрым словом, и я пребуду таким до конца.
– Ага! – взвизгнул сибилло. – Только твой конец – это еще и карачун Рахихордушке, и Чернавке Светлячковой, да и мне, болезному, ох как придется…
– Не скули, сам знаю, – отрезал князь. – Паянну покличь.
Сибилло засеменил к приоткрытому пологу, выставил плешивую голову, все еще украшенную земным офитом, надетым на засаленную камилавку, протяжно возопил:
– Почтенную трехстоялую Паянну – к Милосердному-у-у!
За кожаным пологом клич подхватили, сначала одним голосом, затем, словно отражая его в бесчисленных зеркалах, – десятью, тридцатью, сотней, все дальше и дальше…
– Сколько их тут?.. – чуть ли не с ужасом прошептала принцесса, всегда плохо переносившая женское общество.
– А кто их считал, – вздохнул озабоченный князь. – То мать тяжелыми родами отлетит в края бессолнечные, то вот так, как Паянна, схоронит мужа, караван свой в казну отпишет и – сюда; а более прочего дочек на выданье. В соседских караванах – почти сплошь родня, вот и присылают на погляд, чтобы гости княжеские, балуючись, к невестам примерялись.
– И казне прибыток, – вставил шаман, отлепляя ухо от кожаного полога. – Ежели караванник именитый да с достатком, то с него наши законники такую брачную виру слупят… Однако не прытко поспешает наша кочерыжка: как Рахихорд на нее глаз положил, так она…
– Разболтался! – оборвал его князь.
Мона Сэниа про себя усмехнулась – раньше она такого тона из уст сердобольного лекаря и представить себе не могла. Лронг искоса глянул на нее, догадался:
– Ты как-то назвалась ненаследной… Да возблагодарит небо того, кто наградил тебя этим титулом. А я и представить себе не мог всей тягости власти. Думал – достаточно одной доброты…
Сибилло снова не удержался – мерзко хихикнул. Сорк, безмолвно застывший на страже у входа, легонько шлепнул его по спине. В тот же миг с другой стороны шамана звучно стегнуло кожаным пологом, и в палатке появилась женщина.
Ее явление было сродни полыханию черного пламени; застыв перед князем, сидящим на туго набитой подушке, она ударила себя кулаком в лоб – звучно, надо сказать; потом неожиданно гибко наклонилась и тем же кулаком ткнула в пол. С достоинством выпрямилась, завершив этим приветственный ритуал. Черные светоносные глаза ее остановились на принцессе, сидящей рядом с князем. Выражения ее лица мона Сэниа определить бы не рискнула – оно было таким черным, что отдельные черты скрадывались, не различить было даже губ. Только две пары молочно-белых уголков, обрамляющих агатовую радужку, совершенно сливающуюся со зрачком.
– Новенькая, что ли? – с таким спокойствием, что это исключало бесцеремонность, произнесла она, упирая кулаки в крутые бока и становясь похожей на торговку-оценщицу. – Откуда только взялась? Бела, как жабье брюхо, и бровью плешива. Кто за такую виру даст?
