– На той дороге, где я гостевал последнее время, такого света ночного не видывали, – дипломатично умолчал он о том, что на родимой Тихри и, вообще-то, ночи не для людей – для нечисти ледяной.
– Потому и лихолетье объявлено, что звезда-предвозвестница возгорелась, – не вполне вразумительно для него пояснила Махида.
– То есть как – возгорелась? – невольно вырвалось у Харра, хотя он и старался блюсти самим же заведенное правило: лишних вопросов не задавать, а время от времени кидать небрежные замечания.
– Так не было ж ее, только три ночи, как ярится!
– А вам, убогим, и неведомо, кто ее зажег и для чего…
– Неведомо, господин. – Когда речь зашла о вещах возвышенных, она снова оробела. – То ли мор грядет, то ли дожди несусветные, то ли в людишках брожение. Недаром наш стеновой амант лихолетцев набирает из пришлых бродяг.
– Да уж, набрал он сволочи, – вздохнул по-Харрада, вспомнив страшную находку на лесной тропе. – Так что лучше бы этой лампаде поднебесной притухнуть так же скоренько, как она и зажглась.
– Да кто б не рад! – закивала Махида, утирая ладошкой нос: тоже, поди, Гатиту-покойницу вспомнила. – Только звезды-то далеко, руками не дотянешься; вот и нету на них аманта.
– А ежели б был? – снова не удержался от вопроса Харр.
– У-у-у! Был бы звездный амант – он уговорил бы ее с неба сойти, хоть в глубь озерную, хоть в прорву ненасытную, куда неуправных неслухов кидают. На худой конец – припрятал бы за тучку-облачко.
Харр почесал за ухом. Заковыристое словцо свербело у него в памяти, точно в носу перед чихом. Амант. У простого люда он его не слыхивал. Но вот где… И тут память подсказала: так именовали своих полюбовников стоялые караванницы.
Но тогда как понять: «стеновой амант»? Прямо на стене городской он, что ли?..
– Садись, господин мой. – Махида вынесла из своего жилища толстую плетенку, швырнула на землю. – Готова похлебка, а до утра стылого еще ох как далече… Подхарчимся впрок, а там поглядим, кто первый сомлеет.
Харр, присаживаясь, даже крякнул и руки потер – уж оч-чень радужная открывалась перед ним перспектива.
– Сговорились, значит. – Он принял от нее тяжелую дымящуюся чашу на подчашнике и еще малюсенькую чашечку-хлебалку – помогать себе, если что на дне останется. – Стало быть, гожусь я тебе в аманты, а?
Она так и подскочила, всплеснув руками, – хорошо, котелок успела возле очага примостить. Бросилась к выходу, сунула встрепанную голову в узкий створ – не подслушивает ли кто? Из соседних хижин доносились неразличимые голоса, тоненько верещал младенец, где-то цокали деревянные колотушки. Обычный шум караванного становища, где никому нет дела до соседа.
– Ты чего всполошилась? Боишься, уведут меня у тебя из-под носа?
Она неожиданно злобно сверкнула на него косым глазом, – видно, отразился зеленый луч.
– Ну тебя-то я никому не отдам ни добром, ни по-худому, – уверенно возразила она. – Да и сам не уйдешь. А вот называть себя званием господарским – грех. Смотри, друг сердечный мой, смоляной, прилипчивый, как бы тебя неуправным не объявили! В нашем стане, как в любом законном сельбище, три аманта – у нас это ручьевой, лесовой да стеновой. Других быть не может.
– А не у вас?
– В Межозерном стане, сам понимаешь: озерный, луговой и моховой, в Серогорском – ветровой, огневой да белорудный. А звездного нигде нет, это я тебе точно говорю. Между прочим, я сама в подданных у лесового аманта состою, он у нас наиглавнейший, – добавила она с гордостью.
Странно все это было слушать – аж голова кругом шла.
– А с чего это ты меня никому не отдашь? – игриво проговорил он, чтобы перевести разговор на понятное.
– Так ты ж мне еще ничего не подарил!
Ах ты, шельма скряжная! Только он и таких видал-перевидал.
– Сказано – завтра!
– Да чем завтра-то разживешься, господин мой? Вот ежели в лихолетцы подашься, так сразу щитовые получишь. Да тебе и пути другого нет. Ишь, нож-то у тебя какой длиннехонький, тебя с ним враз возьмут!
Он задумчиво почесал правую бровь – вот тебе и свобода! От его движения роившиеся стрекозы прянули в стороны, отражая крылышками звездный свет.
– Как же мне в лихолетцы-то идти, ежели сама знаешь, каковы они нравом?
Махида криво усмехнулась:
– Зато ты ж лучше всех будешь!
Тоже мне утешила. Он досадливо отмахнулся от назойливой мухи-стрекозы, выплясывающей у него перед носом замысловатый насекомый танец. Раздалось злобное жужжание, и летучая тварь мгновенно оделась туманным облачком, точно завернулась в ватный кокон; изнутри он начал наливаться бледным светляковым мерцанием.
– Не трожь мою пирлипель! – заверещала Махида. – Она же счастье приносит!
– Это я тебе теперь буду счастье приносить, – заверил ее Харр по-Харрада, тихрианский странствующий менестрель.
