– Гхаррпогхарра… – неуверенно повторила одна Махида.
Харр поморщился – выговор у нее был с придыханием, как у самого серого простонародья.
– Ладно, зовите просто Гарпогар, я откликнусь. – Он повел плечами, все еще не отойдя от дурманного, как всегда перед ночью, сна.
Мади, глядевшая на него широко раскрытыми золотыми глазами, вдруг вспыхнула и потупилась.
– А ты что? Напугал я тебя, страшен-черен, да?
– Не страшен, господин мой Гарпогар, а что черен, то ведь все вы там, в безводных степях, таковы, только сюда к нам редко кто из ваших добирается.
– Так что ж глаза такие круглые делаешь?
– Все не могу разгадать, что за тайна в тебе… Что-то вертится на уме, а припомнить не могу.
Харр мысленно вернулся к загону с чудовищем – тот, в плетеной безрукавке, тоже глядел на него, точно пытаясь что-то припомнить.
– Ну, когда надумаешь – скажешь. – Он помрачнел, потому что на ум пришло предположение: эта тоже к его бусам дареным приглядывается. И зря. Сейчас все, что было с ним на далекой земле Джаспере, казалось улетевшим сном, от которого остались, правда, сапоги с камзолом, меч да вот стекляшки эти. Одежу он скидывал, меч возле себя клал, а вот с бусами не расставался, были они всегда теплыми, как добрая память. – Я тут утречком одного спасал от зверюги хвостатого, страшенного, – проговорил он, принимая от Махиды полную чашу ухи, – так тот тоже на меня все пялился. А потом на службу к себе приманивал. Да я… Эй, Махида, да что это ты стол только на двоих накрыла?
Махида уселась напротив, аккуратно держа на коленях чашу на чисто выскобленном подчашнике, а Мади все вынимала из плетеной кошелки глиняные кувшинчики, продолговатые караваи, связки сушеных плодов.
– А чего ее кормить? У нее каждый день стол накрыт, и без всяких трудов!
В голосе Махиды прорвалась такая полновесная зависть, что Харр внутренне поежился – ох и обидела она, поди, младшую подруженьку!
Но Мади и бровью не повела. Харр выудил из своей чаши кусок порозовее, на подчашнике подал девушке:
– На-ка, присядь да повечеряй с нами, а то мне кусок в горло не лезет.
– Я не затем пришла, господин мой Гарпогар. – Она остановила его таким сдержанным и в то же время исполненным достоинства жестом, что ему стало ясно: такую не обидишь. – Мне послушать тебя дорого. Скажи, уж не аманта ли стенового ты утром спасать решился?
– А я и сам не знаю. Волосья у него черные на лице вот такими ободьями. А ты почему решила, что это амант?
– Ну, во-первых, у тебя на сапог зеленище капнуло, а его лишь на одном придворье добывают; во-вторых, за тобою пирлипель летела светло-серая, а они там обитают, где глина серая сложена, – значит у того же стенового. И потом, Махида тебе ни одной монетки не дала бы – так какими деньгами ты расплачиваться собирался? Выходит, все тот же стеновой тебя наделил.
– Она у нас больно умная, – вставила Махида, на сей раз уже с малой толикой зависти.
Да уж. Он хотел было заметить, что чересчур большой ум девку не красит, но воздержался, а вместо этого почему-то принялся хвастливо рассказывать, как сел на бугорчатую спину страшилища, а потом еще и тянул его за хвост. Подружки ахали и хлопали ресницами.
– И как это тебе зверь-блёв ноги не перекусил? Такие сапоги даром пропали бы! – сокрушалась Махида.
– Я б ему перекусил! А зачем его, гада такого, вообще кормить-держать?
– Как – зачем? А откуда тогда зеленище брать? Амантовы телесы что угодно помажут – хоть мису глиняную, хоть кирпич настенный, хоть лапоток лыковый – и как зеленище засохнет, так уж ни разбить, ни проткнуть, ни разорвать. Только руки сразу в трех водах отмочить надобно, а то зеленище вглубь живой плоти прорастет, потом с мясом вырезать придется. Вот завтра убивца к окаменью присудят, так всего с ног до головы и обмажут.
Харр вспомнил скрюченные фигуры на крыше амантова дома и, не скрываясь, содрогнулся:
– Одного не пойму: как же тогда такого живодера столь ласковым словом называют – амант?
– Так он и есть ласковый, когда стену нашу неприступную холит-гладит, трещинки высматривает, песни ей поет воинственные, чтоб стояла прямо и гордо, чтоб ни перед каким врагом не расступилась, не рассыпалась. Каждый день на рассвете он ее с рокотаном обходит, во сне одну ее видит, женой любимой называет…
– Ну вот видишь, – обернулся он к Махиде, – я ж тебе говорил – я тебе амант и есть.
На сей раз она не испугалась, а просто возмутилась:
– Да как же можно не понять, господин мой? Ты меня просто трахаешь за бусы ракушечные, за монетки зелененые.
И вся недолга.
Так с ним еще никто не разговаривал. Он покосился на Мади – та деликатно обсасывала рыбью косточку.
– Ну, со стеною ясно, – сказал он, протягивая Махиде чашу за второй порцией, – а какое вы-то имеете к нему отношение?
– А никакого, – удивилась Махида. – Разве я не говорила тебе, что мы состоим в подданных у лесового аманта?
– Ага, припомнил, значит, вы вместе с ним лесу молитесь?
Девушки изумленно переглянулись.
– Лес – амантов вседержитель, – наставительно, как, наверное, поучала младшего братишку, проговорила Мади. – У нас каждый имеет своего бога, по вольному выбору.
