Ожерелье упало на смуглые плечики, засветилось по-княжески – все цвета радуги; рыженькая пирль, шарахнувшаяся было прочь от его рук, мгновенно присоседилась на крупной бусине и так яростно заработала крылышками, что по всей хижине шорох пошел. Широко раскрытые глаза Мади стали совсем круглыми, кровь бросилась ей в лицо, отчего оно стало сразу пунцовым; она отчаянно затрясла головой, закусив губы, точно повторяла про себя беззвучное «нет, нет, нет!». А потом вскочила на ноги и резким движением сбросила с себя пирлипель, вошь свою летучую ненаглядную, отчего та мгновенно налилась жгучим светом; все остальные пирли, до того мирно приютившиеся по стенам да углам, из соединства с обиженным родичем тоже разом снялись со своих мест и превратились в маленькие мерцающие облачка, внутри каждого из которых холодно сияло живое ядрышко. Но Мади, не обращая внимания на это светлячковое сонмище, с исказившимся, как от боли, лицом рвала с себя ожерелье, но оно, вместо того чтобы рассыпаться по бусинам, вдруг разомкнулось, скользнуло вниз – не тяжко, как подобало бы звонкому стеклу, а покачиваясь в воздухе, как падает лист осенний отживший; коснувшись земли, оно колокольцем вперед, точно змеиной головкой, по-сороконожьи побежало по утоптанному полу и, ткнувшись Харру в ноги, замерло, свернувшись кольцом. Пока Харр наклонялся к нему, Мади вылетела вон, сопровождаемая полчищем летучих огней.
– Ну дела, – пробормотал он, пробуя на разрыв замкнувшееся ожерелье; нет, держалось прочно, руками было не разъять. Покрутил головой, надел. За годы странствий он научился принимать чудеса как должное и не ломать себе голову над тем, что просто существует, и вся недолга.
Влетела Махида – с большим кувшином и разной снедью в подоле:
– Ты что это с моей Мадинькой сделал, охальник?
– Да ничего. Судьбу я ей предсказал незавидную, так она чуть свою пирлю-мырлю рыжую не прибила.
– Мади?! Быть не может.
– С вами, девками скаженными, все может статься.
Она ревниво оглядела постель – не было ли блуда? Успокоилась.
– А то я гляжу – мчится опрометью, меня не примечая, а за ней пирлипели встревоженные заревым облаком… Погоди лапать-то, надо снедь в дом занести да очаг прикрыть, а то все небо тучами обложено, особливо с заката.
Он подождал, пока она соорудит над огнем двускатный шалашик, потом поймал за косы, намотал их на руку и притянул к себе:
– Ты, девка, вот что: любиться любись, а почтения не теряй. А то я тебе напомню, что над тобою нынче не шваль пригородная да лихолетная, а рыцарь именитый. И при любой погоде, учти.
– Ой, да господин мой щедрый, это ж я тебя для раззадору подкусываю…
Проснулись уже по свету. Мелкий нечастый дождик сыпался на толщу листвы над головой без дробного стука, а словно оглаживая зеленый купол мягким речным песочком. Харр прислушался; здесь, внутри, ничего не капало.
– Не протечет? – на всякий случай спросил он потягивающуюся Махиду.
– Не-а, – беззаботно откликнулась она. – На загородные дома какие ни попадя деревья не сажают, а только липки. У них, как дождь наклюнется, листья сразу набухают и слипаются – хоть из ведра лей, все нипочем. Лучше навеса зелененого.
– Мелкий… на весь день зарядил, – заметил он.
– Дак и не на один!
– А чего ты радуешься? На двор к очагу тебе вылезать.
– То и радуюсь, что в такую морось ты от меня никуда не намылишься.
Харр прикрыл глаза и прислушался к внутреннему своему голосу: зуд странствий, гнавший его с одной дороги на другую, спал непробудно.
– Я вроде и не собирался.
Она плеснулась, как рыбина на перекате речном, неловко влепилась пухлыми жаркими губами куда-то между ухом и бровью:
– Ой и ладушки, мил-сердечный мой, уж и обихожу я тебя, уж и расстараюсь… Не вставай, сейчас угли раздую, горяченького сюда принесу. – Она нашарила на полу свою пеструю хламидку, принялась натягивать. – Вот видишь, всем ненастье в убыток, а нам с тобою – в долю сладкую…
К обеду «сладкая доля» встала поперек горла. Дым от очага, прибитый к земле дождем, стлался понизу и заползал в хижину. В горле першило, но вина тоже не хотелось – дерьмовенькое было винцо, даром что кувшин ведерный. Харр лежал, тупо глядя в тяжелолиственный потолок, и невольно ловил застенные шорохи. Где-то совсем близко, похоже в соседней хибаре, с плеском черпали воду, однообразно ругаясь, – видно, соседей заливало.
– Ты вот Мадиньке судьбу предсказал давеча, – ластясь, пробормотала Махида, – а мне не сподобишься?
– А что тебе предсказывать? Деньжонок прикопишь, в город переберешься…
– Как же, пустят меня, безродную!
– Ну здесь обустроишься. Полы зеленухой зальешь, чтобы гладкими были, соседнюю хибару прикупишь, переход в нее крытый наведешь, там спальню-детскую наладишь, а тут – гостевой покой, с очагом на такую вот погоду; ремесло свое бросишь, потому как с богатым домом тебя любой замуж возьмет. Сына родишь голосистого да крепконогого. Примерной женой будешь.
– Это почему ж ты так думаешь? – игриво поинтересовалась она.
– А потому, что вы, девки гулящие, более ни на что негожи.
