Эрромиорг, уже привыкший к тому, что его величают самыми разнообразными земными титулами, почерпнутыми Юргом из исторических романов, исчез с быстротой мелькнувшего метеора, и через минуту-другую уже старинные запечатанные сосуды, один другого затейливее, красовались у ног принцессы. Она сорвала не успевший закрыться на ночь сапфировый колокольчик, выбрала самую причудливую из заветных посудин, покрытую сеточкой мельчайших трещинок, точно картина древних мастеров, и обвила стеблем горлышко:
– Флейж, переправь это счастливому деду в знак того, что мы тоже пируем, разделяя его радость. И можешь не умываться.
Нельзя было найти более подходящего гонца для такого поручения – Флейж исчез, вспыхнув, как птица Феникс.
И так же стремительно возродился на том же месте.
– Что-то у Алэла рожа кислая, – сообщил он без излишнего пиетета. – Может, он надеялся на тройню?
– Или хотел девочку, – осторожно вставил Ких.
– Так девочка и получилась. И мальчик в придачу. Комплект.
– Ты что, и повидать их уже успел?.. – изумилась принцесса.
– Отнюдь. Это ее величество Ушинь похвастаться изволили.
– Ладно, – сказал командор, – у кого есть желание праздновать до утра, я не возражаю. А я сегодня что-то притомился. Ты как, дорогая?
– Аналогично.
Дело было, разумеется, не в усталости – просто тот диалог, который имел место между ними с глазу на глаз, камнем лег на душу и тому и другому. Разговор был окрашен интонациями, до сих пор между ними, мягко говоря, непопулярными: «Во-первых, я попрошу тебя впредь не отдавать мне приказов в присутствии моих подданных. А во-вторых… – Голос жены внезапно стал каким-то тусклым, точно посыпанным пеплом. – Я ненавижу эту Сваху, мне до смерти надоели эти полеты – но я не могу без них. Я задыхаюсь на этом острове, понимаешь?»
Как тут не понять – понял, разумеется. Понял, но не поверил. Потому что верить не хотел. До какого же идиотизма дошло его самодовольное спокойствие! Ему казалось, что у жены есть все: его любовь, не утратившая юношеской пылкости, двое малышей-ползунков, радушие семейства короля-соседа; сюда следовало прибавить заботы по благоустройству этого острова, необитаемого до их появления; редкие, но, как ему казалось, такие желанные визиты на Тихри к славному правителю Лроногирэхихауду Справедливому; всегда полные загадок и напастей экспедиции в созвездие Сорочьей Свадьбы, его самого неизбывно наполнявшие первопроходческим восторгом; в довершение всего – целая Вселенная, открытая для полетов джасперян, – и нате вам!
Она, оказывается, задыхается.
И, что еще хуже, ощущение это у нее возникло, разумеется, не сегодня. А ведь до этого вечера молчала…
Ему вдруг припомнилось, как они беззаботно радовались тому, что у них еще столько впереди непредугадываемого, что будет случаться с ними в самый-самый первый раз. Но вот такой горькой откровенности они не предвидели. И пока эта откровенность не улетучилась, он спросил, пусть даже чуточку грубовато: «Так чего же тебе не хватает?» И она ответила со свойственной ей прямотой: «Безграничности».
И тогда он ее понял: по воле крэгов из всей Вселенной для нее была изъята Равнина Паладинов, и этого оказалось для нее достаточно, чтобы чувствовать себя как в тюрьме. «Ладно, – сказал он, – откровенность за откровенность. А ты никогда не думала, как я тут схожу с ума, когда от тебя долго нет вестей? Ведь если поблизости нет никого из твоих служивых, то я тебе и на помощь не смогу прилететь. А если… если… ты… исчезнешь – что мы с Ю-юшкой будем делать здесь, на Джаспере?»
Мона Сэниа опустила ресницы, и ее охватил такой мрак, который не могли бы рассеять ни заботливые крылья Кукушонка, ни блистательный аметистовый обруч, дар немилой ее сердцу Земли. И вовсе не потому, что впервые ее ужалила мысль о реальности собственной гибели. О возможной опасности она думала постоянно – на то она и была командором вольной дружины. Об опасности – но не о смерти. А вот Юрг, ее звездный эрл, оказывается, размышлял даже о том, что будет после. Иначе откуда родились эти нестерпимо звенящие слова: «Что мы с Ю-ю будем делать здесь, на Джаспере?»
Значит, и это он обдумал, ее муж, ее любовь: он вернется туда, где не знают безудержной воли полетов, где все привязаны к своей обреченной на одиночество планете – убогой песчинке в бескрайнем и блистательном хаосе Вселенной. И он унесет в этот замкнутый мирок ее сына, рожденного летать, и воспитает его бескрылым, возможно даже не посвятив его в тайну своего рождения, чтобы был как все…
И это ее сына – которого называют принцем Трех планет!
Они больше не сказали друг другу ни слова и появились на вечернем лугу Бирюзового Дола как ни в чем не бывало, впервые старательно делая вид, что все осталось по-прежнему.
Как бы там ни было, а одним кувшином вина короля не поздравляют – это первое, что пришло в голову принцессе поутру, когда солнце еще только собиралось подыматься над Лютыми островами.
– Дожил! – буркнул разбуженный супруг. – Чтобы моя молодая жена с утра пораньше думала о каком-то плешивом корольке…
