Само собой разумеется, это «ненадолго» было строго запланировано – два часа, как раз столько, сколько, по ее расчетам, оставалось на Невесте до рассветной поры. Уж очень хотелось хоть одним глазком глянуть, что же это за венчание детей? Вот и бродили они с Паянной по самой кромке высокого берега (воеводиха, правда, немного подалее), прислоняясь к теплым и многоцветным, как пятнистая яшма, стволам, чьи обнаженные нечастыми дождями и еще более редкими ветрами корни свешивались с обрыва, тщетно пытаясь дотянуться до дразнящей морской синевы. Вид на эту необозримую синь с едва угадываемой цепочкой Внешних островов в этот вечерний час был, конечно, сказочен, но вот осыпистая почва не располагала к возведению на ней жилья.
Паянна это тоже заметила и теперь неодобрительно хмыкала, тяжело топая по хрустящей хвое. Но принцесса не торопилась, временами искоса поглядывая на оседающее в море солнце. Белый мох снежными языками выливался временами из лесной чащи и как бы стекал к береговой кромке, и тогда громадные черные сапоги тихрианской великанши умудрялись ступать по нему совершенно бесшумно, отдавая вечерний берег во власть первозданной тишины.
Женщины, разомлевшие в предзакатном безмолвии, время от времени перебрасывались случайными фразами, но беседа то и дело затухала.
– А скажи, Паянна, сколько тебе на самом деле лет? – неожиданно спросила Сэнни.
– Не обучена я считать по-вашему, – почему-то настороженно отозвалась воеводиха. – А почто это вдруг? К моей старости свою младость примериваешь?
Принцесса смутилась – пожалуй, сейчас на всем Джаспере Паянна была единственным человеком, способным вогнать ее в краску.
– Да… То есть нет. Просто муж мой что-то слишком часто про мои годы вспоминает, хотя он меня ненамного старше. Говорит, я вроде бы молодею… Как ты думаешь, может, и вправду тут волшебство какое?
Паянна зычно расхохоталась, так что раскатистое эхо заметалось меж древесными стволами:
– А ты и не спорь с ним, девонька. Любит он тебя без памяти, оттого и глуп с тобой, точно сурок весенний. – Она со всхлипом втянула в себя пьяный воздух, как видно, предаваясь мимолетным воспоминаниям. – Эт-то глупость сладкая. А что до волшебства, так оно кажной матери по первости даруется, только не всякая про то ведает. Ведь как родишь, так принимаешься ждать: вот головенку держать начнет… вот зубок прорежется… вот титьку бросит… вот ножками пойдет… И все ентое времечко ты его младышем числишь. А вот в ручонки он взял свой меч, пускай покуда хоть деревянный, и ты вдруг видишь: человеком стал. И тут точно гора у тебя с плеч. И так легко становится, точно девка ты еще немужняя, небрюхаченная, одно слово про то сказано: не скачи высоко – улетишь под облако…
– Все именно так и есть, Паяннушка, я сейчас как раз такая!
– А коль такая, то безрассудство какое не учини. Карахтер-то у тебя больно шалый.
Своевольный подбородок тут же дернулся кверху – ни от кого другого таких слов не потерпела бы.
– Ты ж сама говорила, Паянна: у судьбы две ладони. Если не сейчас, то когда же на другую-то ладонь глянуть?
– Гляди, коль дурь молодая велит, да только купно с супругом своим законным; ежели что, так он тебя обережет. На то он и муж, чтоб завсегда и советчиком был, и защитником верным.
Что-то от такой морали во рту стало кисло. Прямо скажем, нехарактерные для Паянны сентенции. И как правило, достигающие обратного результата.
Она капризно оттопырила нижнюю губу:
– Вот-вот: собачку не гладь, на елочку не лазай…
– Ну воля твоя, княжна, я тебя упредила. А глянь-ка, никак это нахлебничек наш?
И точно: за можжевеловым кустом, вцепившимся в самую кромку обрывистого берега, тускло отсвечивала черная обнаженная спина. Бродячий певец, скинув потрепанный в неведомых странствиях кафтан, сидел, свесив ноги с гранитного уступа, и задумчиво глядел вниз.
Сапоги тоже стояли рядышком.
Мона Сэниа замерла, прислушиваясь к себе: откуда эта неведомая тревога? Тишь и гладь, послеполуденная тяга разомлеть на солнышке… И поняла: согбенная поза менестреля напомнила ей о горбатом страннике, оставленном там, на скрещении двух дорог, где под черными небесами уже наверняка бушует гроза. Кто же этот несчастный калека, оставшийся в одиночестве встречать надвигающуюся бурю?..
– Однако мы с тобой загулялись, Паянна, – проговорила она торопливо. – Сейчас я отошлю тебя в Бирюзовый Дол…
– И то дело. Только ступай-ка ты туда покедова одна, а я еще тут пообитаюсь, с земляком моим покумекаю. Лады?
Собственно говоря, этот вариант ее тоже устраивал.
– К ужину возвращайтесь вместе, – велела она, исчезая.
Паянна еще некоторое время стояла, задумчиво глядя на то место, где только что находилась принцесса, потом утерлась широкой ладонью – жарковато было в черном суконном одеянии – и решительно направилась в сторону Харра по-Харрады, отрешенного от всего джасперианского мира тягостными своими воспоминаниями.
Бесшумно ступая по белому мху, она приблизилась к менестрелю и точным пинком столкнула его с обрыва.
