Да, Горон и мысли не допускает, что ты можешь его покинуть. Но уверена ли ты в себе самой?
– Послушай, Горон, я уже сказала тебе, что никогда тебя не покину, если только… если только меня не задержат нездешние силы, о которых я пока говорить не могу. Но я рано или поздно вырвусь к тебе. Тогда ищи меня на том месте, где мы встретились впервые, недалеко от заброшенной купины. Договорились? Так что если я скажу тебе: дальше иди один – не спрашивай меня ни о чем и продолжай свой путь как прежде, в одиночестве. Я сама тебя найду возле столбовых ворот, так что не думай обо мне, занимайся своими делами.
Он еще ниже опустил голову. Неужели прячет усмешку?
– Повинуюсь. Что повелишь еще, о дочь могущественного владыки?
– Ну вот, я серьезно, а ты смеешься…
– Обиделась?
Ее брови надменно сошлись в одну линию, так что шевельнулся аметистовый обруч:
– Обида – это удел низших.
Осторожно, осторожно!..
Но непослушные волосы колыхнулись, отлетая назад, и пугающая полночь его нечеловеческих глаз на миг обдала ее черным светом.
– Удел. Роковой фатум высших и мизерная доля низших. Насколько же мы с тобой одинаковы, Эссени…
А вот лирики не надо. Ей самой можно, ему – нет.
– Ой, а там кто-то шевелится!.. – детская уловка, конечно, примитивна, но действует безотказно, тем более что смутные тени, проплывающие за кружевной зеленой завесой, она заметила уже давно.
– Собираются. – В голосе Горона послышалось плохо скрытое раздражение: похоже, у кампьерров-то он привык к большей почтительности, исключающей подобные задержки.
Она вздохнула, мысленно отпуская себе еще пять последних минут на разговоры, и присела на траву рядом с ним, бессознательно приняв ту же позу: колени подтянуты к груди, подбородок на скрещенных руках. Шелковистость здешних трав, которым под таким солнцем впору бы на корню превращаться в ломкое сено, ее изумляла; воздух, влажный и терпкий, как обычно и бывает в теплицах, где разводят пряности, был по-утреннему прохладен, хотя мелькающее в прорезях неустанно трепещущей листвы небо уже выбелилось предполудениым зноем. Не хватало какой-то мелочи, чтобы этот райский сад, плетенной из ветвей трубой пролегший по ониксовой пустыне, походил бы на крошечный цветущий уголок, уместившийся на крыше дома Алэла… А, вот чего: басовитого гудения пчел, сухого потрескивания, с которым бронзовые жуки складывают свои крылья, тоненького зудения невидимой мошкары, такой бестелесной, что, казалось, ей дано пить медовый настой прямо из воздуха…
Время, время!
Да.
– Скажи, Горон, а чем, кроме ведовства, эти колдуны отличаются от обычных людей?
– Увидишь. – В его приглушенном голосе сквозило явно скрываемое раздражение – может быть, нежелание развивать эту тему? Но невозможно противостоять тому, кто глядит на тебя такими вот широко раскрытыми глазами (немного старания, и получилось совсем как у доверчивого ручного олененка). – Они ведь когда-то были одним народом. И, как можно судить по тем обрывкам знаний, которые они так наивно стараются сохранить, весьма просвещенным.
– Ты имеешь в виду – до этого самого пресловутого кочевья?
Он легонько повел плечами – вероятно, это должно было означать, что он за точность своих слов не ручается, потому что знает все это только понаслышке.
– Именно. Как следует из преданий, на своей прародине это был народ с высоким уровнем техники, которая делала за них почти все – кормила, развлекала… – Он исподлобья глянул на зеленотканую кружевную завесу, за которой время от времени означались неспешные тени; маггиры что-то не торопились, и он, нашарив в листве продолговатый плод, по цвету напоминавший персик, с усилием выдрал его и протянул своей слушательнице. – Боюсь, что так мы прождем до полудня.
Она вздрогнула, снова вспомнив Паянну, ожидающую ее в Алэловом садике.
– Успокойся, – Горон истолковал ее волнение довольно примитивно, – здесь нас накормят. Так о чем это ты меня пытаешь?.. Да, люди Староземья.
Он снова сделал над собой усилие и заговорил каким-то чужим голосом, чеканя слова, точно читал заученный наизусть текст:
– Кампьерры. Когда они время от времени обнаруживали в своей среде существо, обладающее необъяснимыми с точки зрения науки способностями, они воспринимали его как урода, как некую лишайную опухоль на всем человечестве. Дикость, свидетельствующая о том, что уровни их технического и нравственного развития существенно отличались друг от друга. – Он взглянул вверх, на затейливое переплетение ветвей, и в невольно потеплевшем голосе проскользнули нотки сочувствия. – Представляю себе, каково было им, чародеям, осознающим свое превосходство над остальными, выносить положение изгоев.
– Я тоже это себе представляю… – вполголоса пробормотала принцесса. – Но почему они не воспользовались своими чарами, чтобы изменить отношение к себе? Ведь в истории каждого народа даже простые смертные восставали против деспотии большинства!
Горон усмехнулся:
