– Память. Самые первые ощущения, которые я вынес из своего детства, – это постоянное неудобство, скованность, желание освободиться… это внутри меня. А вокруг – нескончаемая суета, и голоса, голоса, не смущающиеся тем, что я услышу их и пойму. «Он еще слишком мал… Он неразумен… В лучшем случае – позвоночный мозг… Он не способен запоминать… Это опять не то!» Но я все слышал, запоминал и понимал, кроме одного: что же это со мной не то?
Ага, с младенчества, значит, проявилось…
– Лица. Они мелькали передо мной сотнями, но одно я запомнил яснее других; оно стремительно увядало раз от раза. Никто не говорил мне, что это моя мать, но я догадался. Она глядела на меня с брезгливым недоумением, почти с ненавистью, словно я был причиной ее невыносимых и главное – неоправданных страданий. Впрочем, как я понял позднее, так оно и было. Но тогда, в младенчестве, я утешался тем, что ее неприязнь относится лишь к тому существу, которое родилось вместе со мной.
Так. Дошли до самого интересного.
– Второй. Я не помню, как мы появились на свет, но, по-видимому, моя память родилась одновременно со мной – да, я знаю, у людей такого не бывает. Но это действительно так: сразу же после рождения я ощутил непомерный груз на своих плечах, словно к лопаткам приклеилось нечто мерзкое и тягостное; и вот я бьюсь, барахтаюсь, кричу, чтобы оно оставило меня, – кричу мысленно; не исключено, что окружающие слышали только младенческий писк… И наконец – освобождение, неземная легкость. И голоса: «Смотрите, опять! – Великий Кэр, неужто они разделяются? – Проклятие, снова не то!»
Сэнни слушала, затаив дыхание. Да, придворные дамы шептались между собой, что время от времени, к счастью очень редко, рождаются младенцы, сросшиеся между собой, – но чтобы такие близняшки-неразлучники разделялись по воле одного из них… Даже ей, привыкшей к колдовским изощрениям всяких волхвов, сибилло и чародеев, поверить в такое было трудновато.
А Горону, похоже, не менее тяжко было вспоминать.
– Освобождение. Но лишь временное: стоило мне уснуть, – продолжал он монотонно, – и я пробуждался, как прежде слитым воедино с тем, кто еще до рождения стал моей противоестественной обузой, присосавшись к моей спине подобно крылатой пиявке… И еще одно странное воспоминание: я почему-то не хотел есть. Вот только мне – а вернее, нам обоим – был необходим, как воздух, лунный свет.
Сердце тревожно екнуло – надо же, у себя на благодатной Игуане к крэгам сейчас стали уже относиться едва ли не снисходительно: это зло было неистребимым, но прошлым, с ним установилось даже что-то вроде призрачного перемирия. Но вот здесь, на захолустной, прожаренной Сороком планете даже смутная ассоциация с крэговыми крыльями, впитывающими лунный свет, прозвучала, как громовой набат.
Тревога!
Уймись. Рассказ еще только начался.
– Голоса. Они становились все бесцеремоннее: «Растет? – Нет, не растет. – Растет только тогда, когда они порознь… – Но такого нам тем более не надо! – Тогда и его придется, как предыдущих… – Но он наполовину наш, а поэтому неприкосновенен!!!» Я давно научился различать голоса: последний был не человеческим.
– Неслышимый голос, возникающий внутри тебя самого? – прошептала Сэнни.
– Да. Эти голоса можно уловить только внутренним слухом, потому что крыланы переговариваются беззвучно. Но тогда, когда я был слит со своим близнецом, я их голоса улавливал.
– Кого – их? – Догадка неотвратимо зрела, но больше всего на свете Сэнни не хотела бы ей верить. – Что это за крыланы?
– Кэрриганы. Это – властелины моей земли. Люди между собой называли их просто кэрами. На здешней планете они не водятся, но я сразу узнал их, когда впервые столкнулся с теми ордынцами, что время от времени прилетают сюда за добычей… Или в поисках той, которой уготована участь стать очередной Королевой Кэррин. Правда, у вселенских ордынцев на плечах сидят боевые кэрриганы, самые мелкие и ни на что другое не способные; но вокруг моей колыбели собирались лучшие из лучших, знатнейшие из знатных, и даже сам Король Кэррин – исполинский венценосный крылан, чье слово всегда было непреложным законом… И не исключено, что именно он и был моим – то есть нашим – отцом.
Нет чтобы ее Горон был сыном крэга – нет! У двойняшек бывают разные отцы, так что семя крылатого короля породило лишь того, второго, которого называли здесь Лунным Нетопырем…
Если тебе необходима такая иллюзия – что же, тешься ею. Из них двоих ты выбрала Горона, потому ты и не желаешь, чтобы предполагаемое отцовство роняло его в твоих глазах.
Ну на счет избранника ты, мой неслышимый, поторопился. Я торчу в этой темнотище исключительно из любопытства. Так что еще один коротенький вопрос:
– Так ты не уверен в отце – и не знаешь матери?
