– Наверное, это было адской мукой для моей матери – рожать крылатого младенца, – продолжал Горон. – Но Король Кэррин наверняка ликовал – еще бы, стать отцом первого крылатого человека! Но человеческого во мне было все-таки слишком много, и оно требовало отторжения такого чужеродного придатка, как крылья. Не знаю, каким чудом мне это удалось, – вероятно, потому, что от кэра мне досталось гораздо меньше половины: всего два крыла, соединенных чем-то вроде крошечного безголового тельца. И, отринутый мною, этот живой придаток всегда неудержимо стремился вернуться, чтобы снова слиться со мной, присосаться к спине подобно гигантской пиявке; в сущности, эта тварь и жила только тогда, когда мы были вместе. Я же ненавидел его – и не мог без него обойтись.
– Но со мной ты всегда был человеком! – подала голос кроха той теплой памяти, которая еще не канула безвозвратно в водоворот потерь.
– Нет, не всегда – только тогда, когда не был Нетопырем.
Можно подумать, что он намеренно и старательно вытаптывал то, что она называла своей сказкой.
– Значит, ты так торопливо покидал меня каждое утро…
– …чтобы не стареть на твоих глазах. Все остальное время суток я, слившись воедино со своими крыльями, был бессмертен.
– И ты играл с этими людьми, прикидываясь Гороном…
– А чем я мог заполнить свою жизнь, как не игрой?
Она глубоко вздохнула и пожалела, что в темноте он не видит выражения ее лица. Он еще называет это жизнью!
– Хотя ты не позволял мне следовать за собой (теперь-то я понимаю почему), я называла тебя рыцарем, с которым мы вместе идем одним путем – лунной дорогой… Оказывается, ты лгал мне. Лгал каждую нашу встречу. Рыцарь.
– Ты сама виновата, Эссени, – вспомни, как ты отказалась стать моей ниладой.
– Очередной? Благодарю за честь.
До нее донесся негромкий смех – совсем человеческий. Почти счастливый.
– Вот такой ты и явилась мне в первую нашу встречу, когда я понял, что ни одна из женщин этой земли не сравнится с тобой. И я отпустил тебя.
– До сих пор не могу понять почему. Не в обычаях полновластных деспотов терять то, что однажды попало им в руки.
– Я отпустил тебя, но, как видишь, не потерял, потому что никому не дано покинуть и позабыть меня. Я терпеливо ждал, кого ты выберешь – бродягу Горона или всемогущего Нетопыря. И, клянусь лунным лучом и солнечной тенью, как ни безудержно было желание обладать тобой, но каждую нашу встречу я делал все, что в моих силах, чтобы затруднить и отсрочить миг твоего выбора.
– Боялся меня разочаровать?
– Ну что ты, маленькая моя, – снисходительно усмехнулся он. – Просто это было самой острой, самой упоительной игрой в моей жизни!
Если бы ее не окутывала темнота, Сэнни решила бы, что у нее потемнело в глазах. Так, значит, он играл! Играл с ней, как лисица играет с мелкой добычей. Мышковал. А теперь вот так взял и признался в этом, стоя к ней задом и свесив голову вниз.
– Обернись ко мне! – крикнула она в бешенстве. – Я хочу видеть твое лицо!
Он медленно повернулся, и блеклое пятно замаячило перед нею где-то в трех шагах.
– Чтобы увидеть мое лицо, Эссени, тебе достаточно закрыть глаза и вспомнить, как ты лежала на моих руках, когда я нес тебя в беззвездной вышине лунной ночи… – прозвучал завораживающий голос, и она чуть было не вскинула ладони, чтобы заслонить всевидящие кристаллы на своем обруче.
Но она знала, что это не вытравит из ее памяти каждую черточку его проклятого, немыслимо прекрасного лица, и вместо готовности к немедленной и вполне обоснованной мести ее неодолимо заполоняла совсем иная жажда: все ее существо, переполненное воскреснувшей болью (кроме разума – но что он мог в этой темноте, набухающей сладострастным полуденным зноем?), неукротимо стремилось к еще горшей пытке – смертному мучительству его беспощадных губ и рук; и не в одном из пепельных замков – прямо здесь, чтобы осколки камня и сухие веточки лишайника впивались в спину…
Оказывается, что-то еще не утратило подчиненности рассудку – рука, медленно вытянувшая из-за пояса пригревшийся десинтор. Негромкий хлопок, направленный вниз, под ноги, и вот уже по сухому лишайнику зазмеились торопливые солнечные язычки, отмечая свой путь треском и искрами. Их света было недостаточно даже для того, чтобы рассеять тьму над верхушкой холма, но изумленный Горон наклонил голову, разглядывая это рукотворное чудо, и жаркие похотливые блики побежали по его лицу, высвечивая каждую черточку.
– Молния! А, так ты – дитя маггиров. Но тогда, клянусь бессмертием моих крыльев, ты еще желаннее!
Кажется, она застонала. Нет, не на камни – прямо на этот ковровый огонь…
– Горон! – хрипло крикнула она, в последний раз обращаясь к нему по имени. – Нетопырь Горон, я могущественнее всех твоих маггиров, вместе взятых, и поэтому перед приходом сюда я только что сожгла – да, да, сожгла твои проклятые кэрригановы крылья, так что теперь ты стал одним из простых смертных, которых ты так презираешь! Все, что тебе осталось, – это одинокая старость бродяги, роль которого передо мной ты с таким блеском разыгрывал. И еще вот эти воспоминания…
