И не опустилась на дно морское зеленая Игуана, муж мой, любовь моя, и не засветилось солнце черным светом.
Ее и раньше охватывал беспредельный ужас, бывало такое – когда на Тихри исчез крошечный сын или в золотом колодце, где она ощутила себя замурованной заживо; а то и совсем недавно, в первую свою встречу с Нетопырем, когда под клейкой пленкой лунной поволоки не осталось воздуха для дыхания… Но тогда каждый раз маячил крохотный лучик надежды, который можно было поймать на ладошку, как светлячка. И вот впервые в жизни она стояла перед тем, что непоправимо.
– Фируз, – негромко и очень-очень спокойно позвала она, поднимая руку.
Но ничего не произошло – послушная голубая птица впервые не отозвалась на ее призыв. Непривычная тишина заполняла шатер, ни шороха, ни дыхания. И только легкое движение воздуха, словно приподнялись крылья – и тут же опустились.
– Кукушонок, ты? – Снова взмах крыльями, но никакого перламутрового проблеска в этой безрассветной тени. – Где Фируз?
– В одном из замков Равнины Паладинов.
– Кто позволил ему?..
– Его унесли тайком.
Так. Этого еще недоставало.
– Сейчас я велю…
– Нет. Ты сделала его причастным к чародейному убийству. Теперь здесь ему не место.
Она вдруг почувствовала, что у нее нет сил на то, чтобы выяснять – кто, где, когда и в чем еще виновен. Сейчас все ее существо было подчинено одному, но уж на это, она знала твердо, сил у нее хватит.
Она повернулась на каблуках и, больше не заботясь о бесшумности своих шагов, на негнущихся от усталости ногах направилась в спальню. Ей вдруг показалось, что она переставляет себя с одного места на другое, точно фигурку на шахматном поле…
Никого. Одеяло и подушка на полу, вещи раскиданы, словно эрла Брагина поднял с постели гром небесный. Через овальный проем было видно, что и детская пуста. Почти безразлично она отметила, что Харрова крикуна тоже не слышно. Что-то произошло, не исключено, что – чрезвычайное. Но неизменное шестое чувство подсказывало ей, что и оно относилось к разряду бед преодолимых.
Она вылетела на луг. На расстоянии вытянутой руки уже невозможно было хоть что-нибудь разглядеть, потому что мохнатая туча, приминая почерневшие колокольчики, улеглась прямо на землю и теперь укладывалась поудобнее, отираясь о стены и рождая в своей глубине игольчатые искры. Звать кого-нибудь в этом глухом кисельном мареве было бесполезно, и оставалось только проверить караулку.
Здесь, слава вселенским небесам, все было в порядке: Ю-ю с Фирюзой в уголку, на меховых плащах, ворошили книжки с живыми картинками – замурзанные, значит сытые. Свянич с заспанным Шоёо в десять лап кормили из рожка Эшку – под присмотром аккуратного Борба и на расстоянии, безопасном для замшевых штанов дружинника.
– Где все? – отрывисто спросила мона Сэниа.
– Все в замке. – Борб вскочил на ноги, одергивая камзол.
– Замок пуст. – Ей и в голову не приходило, что он может иметь в виду их пустеющий дворец на Равнине Паладинов.
Борб повел плечами – поежился. Командор, улетая, велел ничего не говорить жене, но вот она стояла молча, в жестком платье из аметистовой парчи – в цвет глаз; но только сейчас они были совершенно черными, чуть не в половину истончившегося смуглого лица, от которого и остались-то еще высокие скулы и прочерк сжатого рта; и в руке, твердости которой позавидовал бы любой из дружины, – уж никак не подходящий к парчовому платью меч. Вот и попробуй промолчи. Последнее это дело – иметь двух командоров разом…
– Все в замке покойного эрла Асмура. – проговорил он с невольной завистью – вот где он сам хотел бы сейчас находиться, там ведь такое…
А принцесса окончательно потеряла дар речи: мало того что ее супруг предал ее как жену, как возлюбленную; он еще и лишил ее рыцарской чести, нарушив клятву, которую она дала венценосному крэгу за них обоих.
– Да они все не в первый раз там собираются, – поспешил оправдаться Борб, видя, что принцесса застыла, точно изваяние из неведомого на Джаспере камня с колдовским названием – чароит.
Мона Сэниа молчала, как человек, которому уже все равно. Борб вздохнул – похоже, что придется чистосердечно признаваться во всем… и за всех.
– А, да что там, – проговорил он с отчаянием. – На рассвете вернулись Пы с Паянной, шептались долго на лугу, да молния их разогнала. Да, видно, долбанула она его малость по черепушке, после чего умыкнул он Фируза, как ему обещанного, и отбыл в отцовский замок, заявив себя напоследок верховным судией. Батюшка, надо полагать, наконец-то врезал дуба. Так что теперь он нам не чета.
Да, это по законам Джаспера – получая высшую должность, теряешь прежнюю, так что он с этой ночи больше не был ее добровольным служакой. Но крэга, так необходимого для вступления в должность, ему позволяли взять только однажды, да и то лишь для утешения недужного родителя. То, что красавец Фируз предназначен ему на всю оставшуюся жизнь, Пы просто выдумал… или Паянна нашептала.
– Он презренный вор, – хриплый голос принцессы прозвучал как приговор.
