– Нет проблем, – отвечает он, беря мою голову и наклоняя ее туда-сюда. Его пальцы в тонких белых резиновых перчатках холодны. – Когда я закончу, вы станете самым красивым трупом, который когда-либо видел этот театр.
Я вздрагиваю. Я не могу не думать о Няше.
– Строго говоря, я статуя. И только для одной сцены.
Глен тянется к ящику и открывает другой ряд, выбирая цветной карандаш в одном из отделений.
– Кстати, мне нравится ваше шоу. Я уловил технику. Все хороши, но вы были великолепны.
– Спасибо, – скромно отвечаю я.
Он умело втирает тональный крем мне в лоб, двигаясь маленькими кругами к прыщу.
– Честно говоря, я неравнодушен к Шарлю Бодлеру. – Он произносит имя так, как это делает Патрик, с французским акцентом.
Остановившись, Глен смотрит на меня в зеркало и мечтательно цитирует:
Я смотрю на свои руки. У меня мурашки по коже.
– Вы очень хорошо его читаете.
– Спасибо… Вы знаете, чем заканчивается стихотворение?
Я качаю головой.
– Патрик специалист по Бодлеру, а не я. Вам стоит поговорить с ним. – Хотя даже Патрику, я подозреваю, не понравится внимание этого суперфаната.
– О, Патрик
Этот намек на радость, когда Глен произнес слово «сладостно». Почему у него так все безоблачно?
Он наклоняется, чтобы положить карандаш в футляр. Вот тогда-то я и вижу, что на нижних рядах полно стальных инструментов: скальпелей, иголок и уродливых крючков, Они выглядят так, будто им место в кабинете дантиста.
Все вдруг встает на свои места.
Изображение. Цветок. Поэма.
Мое обнаженное сердце.
Не Генри, не Патрик, в конце концов, не тот, кого я знаю, а этот нежный незнакомец с ухоженными волосами и сияющей улыбкой.
– Не могли бы вы передать мне мой сценарий? – прошу я. – Это там.
– Конечно.
Он поворачивается, чтобы взять его. В этот момент я уже на ногах. Но стул падает на пол, и Глен резко поворачивает голову. Он хватает что-то в своем футляре и достает скальпель. Я отскакиваю назад, но гардеробная крошечная, и я спотыкаюсь о кушетку. За моей спиной стена. Бежать некуда.
Когда Глен приближается ко мне, на его лице выражение полнейшей радости. Как у ребенка на аттракционе.
Нагнувшись, я нащупываю под матрасом пистолет Джесс.
Я надеюсь, что когда он его увидит, то остановится. Но он этого не делает.
И теперь у меня есть доля секунды, чтобы решить. Доля секунды, которая длится вечность.
Не думай. Действуй.
Так я и делаю.
Театр закрыли.
Выбора не было. Даже те, кто говорил, что шоу должно продолжаться, не могли игнорировать практические требования полицейской команды, проводящей детальный осмотр места убийства. К тому же надо было разобраться со всеми допросами.
Конечно, я нарушила закон. Даже в Америке иностранцы не могут носить оружие без лицензии. Но тот факт, что это была самооборона, давал адвокату Патрика какой-то козырь.
Полное имя нападавшего – Глен Фурман. Полиция быстро выяснила, что он был практикантом в похоронном бюро, поэтому достаточно хорошо разбирался в косметике, чтобы выдать себя за помощника парикмахера и косметолога. Он был одержим «Цветами зла». В его квартире нашли дюжину экземпляров с пространными аннотациями.
В косметичке лежала цифровая камера, настроенная на загрузку изображений прямо в Некрополь.
Когда полиция закончила заниматься мной, наступило утро. Измученная, я присоединилась к остальным актерам в репетиционной студии, где они решали, что делать дальше: то ли попытаться ставить спектакль где-то еще, то ли отменить его.
Лоренс считал, что мы должны отменить.
– Подумайте о главном вопросе пьесы, – говорил он. – Это то, что обвинитель предъявляет Бодлеру на суде: что, если ваши стихи вдохновят хотя бы одного человека на зло, какова тогда ваша ответственность? – Он оглядел всех нас. – Что, если, поставив пьесу, мы поможем создать еще одного психопата вроде Фурмана? Как мы сможем тогда жить?
– Клэр? – тихо спрашивает Эйдан, поворачиваясь ко мне. Он тоже выглядел усталым. – Каково ваше мнение? Вы больше всего пострадали от этого.
