Вера полностью

– Ну как ты не понимаешь? Все именно потому, что то, что с ним случилось, было ужасно. Просто природа берет свое. Если бы он сейчас не был помолвлен, если бы он не выбрался из этой темной дыры и вновь не соприкоснулся с жизнью, с кем-то, кто ему сочувствует – кто любит его, он бы погиб, погиб или сошел с ума, и подумай, какой миру прок от того, что кто-то хороший, добрый, будет обречен на смерть или безумие? Тетя Дот, какая от этого польза?

А тетушка, сидя в привычном своем кресле у камина, все силилась понять и принять новости. У нее даже лицо от напряжения сморщилось. Она была серьезно расстроена.

Люси глядела на нее в отчаянии: неужели тетя, которую она так любит, не видит того, что видит она, не понимает того, что она понимает, и из-за этого не испытывает той уверенности и счастья, которые испытывает она, Люси? Нет, в этот момент она вовсе не была счастлива, она тоже была всерьез расстроена, она вся раскраснелась, глаза ее сверкали, пока она пыталась объяснить Уимисса, показать его таким, каким она его видела, таким, каким он и был на самом деле, донести свое понимание до тетушкиного сознания.

Она облегчила свою совесть до самого донышка, признавшись, в том числе, что она знала, какой несчастный случай произошел с миссис Уимисс, и даже описала его. Тетушка была шокирована. Ничего столь ужасного она и представить себе не могла. Падая, пролететь мимо окна, у которого сидел муж… Какой ужас, что Люси оказалась замешанной в таком, да еще так быстро после смерти ее естественного покровителя – или двух покровителей, потому что, будь миссис Уимисс жива, разве она, вкупе со своим мужем, не стала бы покровительницей для Люси? Она была озадачена и не могла понять реакций, которые Люси считала столь естественными для Уимисса. И пришла к заключению: ей все это непонятно, наверное, в силу возраста, она уже не обладает такой приспособляемостью, какая характерна для молодого поколения, хотя Уимисс наверняка ей ровесник. Во всяком случае, принадлежит к ее поколению, но однако же через полмесяца после столь ужасной смерти жены смог ее позабыть, смог полюбить снова…

– Вот именно потому, именно поэтому! – вскричала Люси, когда мисс Энтуисл сказала ей об этом. – Он должен был забыть, иначе ему самому пришел бы конец. Именно потому, что выдержать такое и сохранить разум…

– Я чрезвычайна рада тому, что ему удалось сохранить разум, – сообщила мисс Энтуисл, хмурясь и морщась еще больше, – но не могу не думать, что было бы куда лучше, если б остаться в разуме помог ему кто-то другой, а не ты, Люси.

И повторила то, что все время безнадежно твердила: ее претензии к мистеру Уимиссу в том, что он слишком быстро утешился.

– И эти серые брюки, – бормотала она.

Нет, мисс Энтуисл не могла этого переварить. Не могла понять. А Люси, которая со всем пылом, присущим истинно влюбленной, стоя посреди маленькой гостиной, растолковывала, защищала Уимисса, являла собой совсем уж поразительное зрелище. Такая маленькая, а защищает такого крупного мужчину. Дочка Джима, любимая дочурка Джима…

Миссис Энтуисл в своем кресле изо всех сил старалась быть справедливой, напоминала себе, что Уимисс продемонстрировал и доброту, и стремление помочь там, в Корнуолле, – хотя теперь и на те дни упал новый тревожный отблеск, но, наверное, из-за этого отблеска она все-таки немного к нему несправедлива, и если бы она могла судить о нем непредвзято, она, возможно, вскоре искренне к нему привязалась бы… Она всем сердцем на это надеялась. Она всегда привязывалась к людям. Для нее привычно было хорошо к ним относиться и чтобы они хорошо относились к ней. Наверняка в нем было что-то, помимо наружности, иначе Люси так горячо его не любила бы…

Она одернула себя. Сказала себе, что не должна плохо думать, не должна с такой готовностью осуждать случившееся только потому, что ситуация уж очень необычная. Неужели она уподобилась хрестоматийной старой деве, в шоке отворачивающейся от чего-то неприкрыто естественного? И что там это стриженое дитя столь страстно говорило о справедливости, печали, реакции на ужас? Разве это не свидетельствует о том, что сама природа стремится защититься от смерти? В конце концов, какая польза в том, чтобы ужасное сделалось еще более ужасным, в том, чтобы врасти в ужас, застрять в нем, не в силах двигаться дальше, превратиться в само воплощение ужаса с испуганным взором и стоящими дыбом волосами?

Конечно же, как говорила Люси, надо, пройдя сквозь это, заняться своими делами, а дела эти не смерть, но жизнь. Но все же… Существуют же приличия! Каким бы покинутым ни чувствовал себя человек, как бы ни страдал, есть время, когда скорбящему следует побыть в одиночестве, в этом мисс Энтуисл была уверена. Так повелевает инстинкт. Истинно скорбящий всегда хочет удалиться…

– Ах, ну почему ты не понимаешь! – в отчаянии снова пыталась объяснить Люси. – Это не просто скорбь, это нечто гораздо более ужасное! Конечно, Эверард вел бы себя обычно, если бы это была обычная смерть!