Завершив все приготовления и назначив день свадьбы на первую субботу марта, Уимисс решил, что пора рассказать об этом Люси, что он и сделал, слегка все же побаиваясь, что она может как-то усложнить ситуацию.
– Неужели моя малышка захочет помешать планам своего Эверарда после всех его трудов? – спросил он, когда она, в полнейшем изумлении утратив дар речи, выслушала его план.
После чего поцелуями закрыл ей глаза и приоткрытый в удивлении рот: он давно понял, что такие легкие быстрые поцелуи заставляют Люси умолкнуть, даже если она намеревается что-то возразить, и вводят ее в состояние нежной, полусонной покорности, которое он любил в ней больше всего – в его объятиях она превращалась в ребенка, в объект страстной заботы, которая наполняла его до краев, но проявить которую у него до недавних пор не было никакой возможности. О Вере страстно заботиться было нельзя – она все время находилась где-то в соседней комнате.
И все же Люси, оправившись от первого потрясения и когда он на мгновение отвлекся от поцелуев, успела сказать «но…» и начать создавать сложности. Тетушка, тайный брак, почему тайный, почему бы им не подождать, ведь обстоятельства требуют, чтобы они подождали.
Тогда он рассказал про день рождения.
Она снова выслушала его в полном удивлении, а дослушав, разразилась смехом. Она хохотала, крепко обняв его за шею, но в глазах у нее стояли слезы.
– О, Эверард! – воскликнула она, отсмеявшись, – А ты уверен, что мы уже достаточно взрослые, чтобы пожениться?
На этот раз он добился своего. Люси не могла заставить себя снова разрушить его планы: слишком живо было воспоминание о его глубоком и затянувшемся рождественском разочаровании. Не могла она рассказать обо всем и тетушке. Ей не хватало смелости выслушивать тетушкины увещевания, а потом наблюдать, как та бессильно сдается. Тетушка, которая разрослась в глазах Уимисса до монструозных размеров, в ее глазах выглядела маленькой и хрупкой. Собственное же положение ее мало беспокоило, как не беспокоит собственное положение кость, из-за которой грызутся собаки. Как перенесет тетушка этот последний удар? Мысль об этом преследовала Люси и отравляла последние оставшиеся до свадьбы дни, которые при других обстоятельствах были бы счастливыми – так ее заразила мальчишеская радость Уимисса, выразившаяся в том, что он не мог усидеть на месте. А он и не сидел. Однажды он вскочил и принялся как-то странно топать по комнате с видом человека, который совершенно не привык так топать. Он был похож на танцующего пингвина, как его изображают на картинках. Она не понимала, что с ним такое происходит, но, когда он кончил топтаться и, слегка запыхавшись, заявил, что это был танец, символизирующий супружеское счастье, она расхохоталась и бросилась его обнимать.
– Дитя, совсем дитя! – воскликнула она, прижавшись щекой к его широкой груди.
– Еще посмотрим, кто чье дитя! – все еще отдуваясь, ответил он.
Вот и поговорили.
Что же касается бедной тети Дот…
При мысли о бедной доброй тете Дот Люси хотелось плакать. Она ведь была такая чудесная, такая терпеливая, тайный брак ужасно ее расстроит. Никогда, никогда она не поймет, почему Люси идет на это. Она совсем не понимает Эверарда и никогда его не поймет, не поймет, почему его день рождения – повод для того, чтобы нарушить приличия, такой повод покажется ей совершенно детским и потому недостойным обсуждения. Люси боялась, что бедная дорогая тетя Дот не вынесет такого разочарования. Мучимая совестью, она, по мере приближения роковой даты, старалась уделять тетушке как можно больше внимания. Когда они оставались одни, она предугадывала малейшие ее желания, бросалась поднимать оброненные тетушкой платочки, целовала и обнимала ее не только на ночь и по утрам, но в любой мало-мальски удобный момент и с величайшей нежностью, и каждый поцелуй, казалось, говорил: «Прости меня!»
«Они, что, собираются сбежать?» – в результате задумалась мисс Энтуисл.
