– За что? Да за то, что она заставила тебя подскочить от страха. Вряд ли ты подскочила бы выше, если б даже увидела привидение. Я не хочу, чтобы по тебе мурашки от страха бегали.
– Эти мурашки побежали куда резвее, когда я услышала, что ты ей наговорил.
– Чепуха. Этих людей надо держать в строгости. С какой стати она вот так подкралась?
– Ты же сам велел ей подать кофе!
– Но я не приказывал ей издавать потусторонние звуки, роняя ложечки по всему дому.
– Да это все потому, что она так же испугалась, когда увидела нас, как я испугалась ее.
– Меня не интересуют ее страхи! Ее работа – ничего не ронять. Вот за что я ей плачу. Послушай, перестань думать и говорить о всяких сложностях. Бога ради, постарайся быть попроще.
– Но я считаю себя
– Ты простая?! – захохотал Уимисс, забыв, что собирался обидеться. – Да ты самая сложная…
– Вовсе нет. У меня невоспитанный ум и неуправляемые эмоции дикаря. Вот почему я подскочила.
– Господи! – смеялся Уимисс. – Вы только послушайте, что она говорит! Кто-нибудь, кто не знает, что она – маленькая женушка Эверарда, может решить, что она больно умная, раз знает такие длинные слова. Иди сюда, мой маленький дикарь, сядь своему муженьку на колени и расскажи ему все-все.
Он протянул к ней руки, Люси уселась к нему на колени, и он принялся баюкать ее, приговаривая: «Вот, вот, мой маленький необразованный дикарь…»
Но она не рассказала ему все-все, потому что, во-первых, уже знала, что рассказывать ему все – значит напрашиваться на неприятности, а во-вторых, потому что на самом деле ему это было совершенно не интересно. Эверард, с удивлением начала она понимать, предпочитал не знать. Он был не просто нелюбопытен по отношению к идеям и мнениям других – он определенно предпочитал вообще о них не ведать.
Это было так не похоже на неутомимую любознательность и интерес отца и его друзей, на их неутолимую жажду дискуссий, что Люси была поражена. Обсуждения, разговоры были сутью их существования – постоянное обсуждение идей друг друга, их столкновения, рождающиеся в столкновениях новые идеи. Для Эверарда же, начала понимать Люси, дискуссии были проявлением противоречий, а он терпеть не мог противоречий, он даже не любил ничтожной разницы во мнениях. «Есть только один взгляд на вещи – правильный, – любил он повторять. – Так какой смысл во всех этих разговорах?»
Правильным же был именно его взгляд, он своими прямыми, непоколебимыми путями преуспел в душевном спокойствии, и после лихорадочных метаний и волнений, характерных для отца, она просто отдыхала, но все же сомневалась, что такое спокойствие – всегда благо. Разве это не мешает внутреннему росту? Разве не обрекает на изоляцию? И, говоря совсем откровенно, разве это не подобно смерти? К тому же она сомневалась в справедливости тезиса, что взгляд может быть только один, и не была до конца уверена, что верен исключительно его взгляд. Но какое это имело значение, думала Люси, свернувшись калачиком у него на коленях, для великой, восхитительной их любви? Вот уж в ней-то никаких сомнений не возникало. Что же касается всего остального, то истина остается истиной, независимо от того, видит ее Эверард или нет, и если она не намерена обсуждать эти вопросы с Эверардом, она все равно может его целовать. Целуясь, они понимали друг друга великолепно. Действительно, если существует такой прекрасный способ общения, кому нужны разговоры?
– Ты, кажется, задремала? – спросил Уимисс, глядя в покоившееся на его груди личико.
– Я сплю, – улыбнулась Люси с по-прежнему закрытыми глазами.
– Детка моя!
– Мой Эверард.
Но блаженство закончилось, как только он докурил свою трубку. После чего снял ее с колен и объявил, что теперь готов удовлетворить ее нетерпение и показать ей все остальное: сначала они обойдут дом, а потом осмотрят сад и постройки.
Женщину менее нетерпеливую, чем Люси, отыскать было трудно. Однако она надела шляпу и постаралась всем своим видом выразить готовность и предвкушение. Если б только ветер не так завывал… До чего ж мрачной была эта библиотека! Впрочем, в половине третьего такого дня все должно казаться мрачным, да еще когда камин не разожжен и в окна стучит дождь, а за окнами эта ужасная терраса.
