– Настройщик приходил, – нерешительно произнесла горничная, не уверенная, что такое объяснение сгодится, поскольку сентенции Уимисса, особенно насчет законности и незаконности, очень ее смутили, однако она решила высказать предположение, чего бы это ей ни стоило. – Я так понимаю, что вы, сэр, приказали каждые три месяца вызывать настройщика. Вчера как раз был его день. Он играл час, наверное. И чехол снял, и крышку, снял и прислонил к стене.
Верно. Все верно. Настройщик. Уимисс забыл про настройщика. Настройщику было дано распоряжение приходить и настраивать. Что ж эта глупая женщина не напомнила об этом раньше? Но визит настройщика не оправдывает того, что горничная не пришила на место пуговицу, которую настройщик оторвал.
О чем он ей и сообщил.
– Да, сэр, – сказала она.
– Чтобы через пять минут пуговица была пришита, – скомандовал он, снова вынимая часы. – Чтобы ровно через пять минут пуговица была на месте. Я буду здесь и прослежу, чтобы мое указание было выполнено.
– Да, сэр, – сказала горничная.
Он подошел к окну и стал смотреть на разбушевавшуюся природу. Она же осталась стоять там, где стояла.
Ну и день рождения у него выдался! И это после того, с какой надеждой он его ждал! Очень похоже на то, как происходили дни рождения при Вере, только на этот раз еще обидней, потому что он ждал совсем другого. Он уже привык, что от Веры ждать особенно нечего, но Люси, его обожаемая Люси, как она могла так его жестоко разочаровать! Люси! Поверить невозможно! И заявилась к нему в одном одеяле, чтобы его соблазнить, вымолить прощение, хотя единственно верный и пристойный путь – искреннее и очевидное раскаяние. Да, даже Вера ничего такого никогда не вытворяла!
«Давай помиримся»! Помиримся! Да, она что-то там лепетала, какие-то извинения, но одеяло, одеяло! Извинения в голом виде не могут быть искренними. Одно с другим не сходится. Это не то сочетание, которое можно ждать от супруги. Почему она не спустилась и не извинилась в пристойной одежде? Господи, это ее маленькое плечико, которое высовывалось из одеяла… Как же ему хотелось схватить ее и поцеловать это плечико, но нельзя, нельзя, это означало бы, что он сдался, а она победила. Победила – хотя это она и только она все начала, выскочила из комнаты, не вернулась, когда он ее звал, унизила его перед это чертовой Лиззи…
Он сунул руки в карманы, резко отвернулся от окна.
Посреди комнаты стояла неподвижная горничная.
– Что? Вы еще здесь?! – воскликнул он. – Какого черта, я же приказал пришить пуговицу!
– Но вы сами запретили кому-либо из слуг покидать помещение, пока вы не позволите, сэр.
– Поспешите! – сказал он, глядя на часы. – Я дал вам пять минут, и три уже прошли.
Она исчезла, и там, в гостиной для слуг, пока лихорадочно искала наперсток и подходящую пуговицу, сообщила остальным слугам то, что они и так уже знали и все же не отказывали себе в удовольствии повторять: если б он не проводил большую часть недели в Лондоне, она бы здесь ни на минуту не осталась.
– Ну да, и еще жалованье, – напомнила кухарка.
Это правда, платили здесь хорошо, лучше, чем в других местах. Но больше всего привлекало здесь то, что с понедельника до раннего вечера пятницы здесь была полная свобода. Так что с пятничного чая и до утра понедельника можно было и потерпеть, зная, что всю остальную неделю они сами и весь дом будет в полном их распоряжении. И горничная поспешила в гостиную, влетев туда на тридцать секунд раньше назначенного.
Но Уимисса с его часами там не было. Он поднимался по лестнице на верхний этаж, говоря себе, что раз Люси захватила его библиотеку, он в ответ захватит ее гостиную. Это будет справедливо. Он знал, что она уже не в библиотеке. Знал, что она там не останется. Ему самому нужен был предлог, чтобы отправиться туда. Она должна попросить у него прощения как положено. Он, конечно, мог бы продержаться – о, он способен продержаться очень долго, в чем она скоро сама убедится, если попробует дуться на него, – но сегодня их первый день в его доме, его день рождения, и хотя это чудовищно – то, как она все испортила, – если она попросит у него прощения как следует, он простит, он готов принять ее обратно, как только она проявит настоящее раскаяние. Ну какую женщину когда-либо любили так, как он любит Люси? Если только она покается, если только должным образом и искренне извинится, тогда он опять ее поцелует. Поцелует в плечико, но сначала заставит стянуть это чертово одеяло, чтобы плечико высовывалось как в библиотеке! Господи, до чего ж сильно он ее любит!
Первое, что он увидел, открыв дверь в комнату на верхнем этаже, был огонь.
Огонь! Он не приказывал разводить огонь. В этом следует разобраться. Чертова бестолочь Лиззи…
Не успел он прийти в себя от первого шока, как получил второй. На прикаминном коврике, положив голову на софу, крепко спала Люси.
Так вот чем она занималась – устроилась поудобней и спала, пока он…
