Вера полностью

– И в глаза тоже поцелуй, – улыбнулась она. – А то они чувствуют себя одиноко.

Он поцеловал ее в глаза.

– А теперь в губы, пожалуйста, Эверард!

Он поцеловал ее в губы и наконец-то улыбнулся.

– А теперь сядем у камина, нам будет так уютно, – попросила она, взяв его за руку.

– Кстати, а кто приказал разжечь огонь? – осведомился он теперь уже обычным голосом.

– Не знаю. Когда я поднялась, камин уже горел. А нельзя было?

– Огонь разводят только по моему приказу. Наверняка опять эта Лиззи. Сейчас позвоню и выясню…

– О, только не звони! – воскликнула Люси, хватая его за руку: она поняла, что больше не вынесет никаких звонков. – Ты позвонишь, она придет, а я хотела, чтобы мы были вместе, одни.

– Отлично, и кто виноват, что все это время мы не были вместе? – спросил он.

– Ах, мы же уже помирились, не надо больше об этом! – она взволнованно потянула его за руку.

Он позволил ей увлечь себя к креслу, уселся в него и наконец-то получил законное право посадить ее к себе на колени.

– Как же моя любовь умеет все портить, – сказал он, сокрушенно качая головой и устраиваясь поудобней.

И Люси, теперь уже очень осторожная, нежно произнесла:

– Но я ведь не хотела.

Она сидела у него на коленях, припав головой к его груди, он обхватил ее обеими руками.

Она размышляла.

Она попробовала избавиться от всего, кроме принятия и любви, но, как выяснилось, ей подчинялось только тело. Тело безвольно лежало в его объятиях, но разум отказывался, не слушался, он действовал. Странно: получается, твое тело может тесно прильнуть к сердцу другого человека, но ты сама существуешь как бы отдельно от своего тела. Другой человек может заточить тебя в тюрьму своих объятий, думая, что владеет тобой, но твой разум – ты сама – все равно свободен как ветер и солнечный свет. Она ничего не могла поделать с этими мыслями, она изо всех сил старалась вернуться к тому, что она чувствовала, когда только проснулась и увидела его рядом, но из-за того, как он отказывался мириться, из-за полного отсутствие готовности пойти ей навстречу хоть на половинку, хоть на четвертушку, хоть на малейший кусочек пути, она впервые и вполне осознанно его испугалась.

Она боялась его, и она боялась себя – в привязке к нему. Она никогда не встречала таких людей. Оказалось, что он совсем не великодушный – по крайней мере, он не был таковым весь этот день. Оказалось, ему невозможно ничего объяснить. Так какой же он на самом деле? Сколько времени понадобится на то, чтобы по-настоящему узнать его? А она сама – теперь-то она знала, теперь, когда она лучше узнала и его, и себя, что она совершенно не выносит сцен. Никаких сцен. Что со своим участием, что наблюдая со стороны. Она не могла вынести ни саму сцену, ни то нервное истощение, которым сопровождались усилия сцену прекратить. И она не только не представляла, как можно было бы этого избежать, потому что невозможно предусмотреть абсолютно все свои слова, поступки, взгляды, или, что так же важно, нельзя предусмотреть то, что она не сказала, не сделала, то, как она не выглядела, – больше всего она боялась, что в один прекрасный день после такой сцены или даже посреди нее нервы не выдержат и она буквально рассыплется, распадется на части: она предчувствовала, что так и будет. Рухнет позорно, превратится в нечто воющее и скулящее.

Это ужасно. Она не должна так думать. Достаточно и этого дня, думала она, стараясь подбодрить себя улыбкой, она уже наскулилась. Больше она скулить не будет, она не рассыплется, не распадется, она найдет способ справиться. Ведь в ней столько любви, она найдет способ справиться со всем этим.

Он оттянул ее блузу и, целуя в плечо, все спрашивал, чья она женушка и кому принадлежит. Но что хорошего в занятиях любовью, если им предшествуют, или за ними следуют, или их прерывают приступы гнева? Она его боялась. Ей не нужны были эти поцелуи. Возможно, она уже давно неосознанно его боялась. Чем объяснялась ее униженность во время медового месяца, это суетливое желание потакать, стараться не обидеть, как не страхом? Это была любовь, смешанная со страхом, страхом, что тебе причинят боль, что ты не можешь до конца поверить, что тебя любят, что ты не можешь – и это хуже всего – гордиться тем, что тебя любят. Но сейчас, после всего того, что случилось в этот день, она стала его бояться четче, определеннее, страх отделился от любви. Как странно – бояться, и одновременно любить его. Может, если бы она не любила, то она бы и не боялась? Нет, такого быть не может, потому что тогда ничего, что бы он ни сделал или ни сказал, не тронуло бы ее сердце. Только она и вообразить такого не могла. Он и был ее сердцем.

– О чем думаешь? – спросил Уимисс, который покончил с ее плечом и заметил, что она сидит тихо-тихо.

И она ответила – совершенно правдиво, хотя, если б он спросил ее мгновением раньше, ей пришлось бы солгать:

– Я думала о том, что ты – мое сердце.

– Тогда позаботься о своем сердце, хорошо? – сказал он.

– Мы оба позаботимся.

– Конечно. Это понятно. Не стоит и говорить.

Она помолчала, потом сказала: