М с т и с л а в И о в и ч. Все разошлись. Все кончилось. Гардеробная закрылась. Мне пора домой. Трамвай еще ходит.
Смутившись, Ковалева смотрит на рюкзак.
Я не сержусь, Л е н а. Если надо жить дома — значит, надо, я тебе верю. Я решил не дожидаться тебя…
К о в а л е в а. Оставь рюкзак, посиди в моем кабинете.
М с т и с л а в И о в и ч. Вы там долго еще будете разговаривать?
Ковалева пожала плечами, смотрит в пол.
Знаешь что… Доберусь. Я не хочу, чтобы ты меня отвозила. Мне это неприятно. Я к тебе больше не приду, Лена.
К о в а л е в а (зло кричит). Отправляйся в кабинет!
М с т и с л а в И о в и ч (тихо). Мы не должны врать друг другу.
К о в а л е в а (кричит со слезами). Ты мне надоел! Понял? Страшный, безжалостный старик! Иди сейчас же в кабинет! Я освобожусь, и мы поедем на дачу. Если Мещеряков позвонит — поедем втроем. Что смотришь так? Ну, сорвалась я, день такой… Все надоело! Все! (Присела. Стыдясь своих слез, плачет.)
М с т и с л а в И о в и ч (постепенно светлея, улыбаясь, оглядывает присутствующих. Увидав Люсю, сообщает заговорщицки, негромко). Мы едем на дачу, Люся! На дачу!
Ковалева спокойно вытирает глаза.
(Подойдя к Люсе.) Если один человек позвонит, тогда, возможно, поедем втроем. Большего сказать не могу.
Л ю с я (усмехнулась). А мне и не надо говорить. (Серьезно, тоном чуть ироничным.) Тут недавно история случилась. Живет в городе пенсионер, поехал лечиться, в дороге приступ, снимают его, госпитализируют. Тихая такая южная станция, палисаднички, яблоньки, больница маленькая… Ухаживает за ним женщина-врач, одинокая, настрадавшаяся, от одиночества готовая себя всю отдать, и роман начинается. Вернулся пенсионер в город, возбуждает дело о разводе, мы это дело слушали. На суде жена, дети взрослые, им мать жалко, а пенсионер закусил удила, выливает на жену ушат грязи… Умопомрачительно! Тридцать лет они прожили! (Со значением.) Романы эти, встречи случайные добром не кончаются.
М с т и с л а в И о в и ч (удивлен). Вижу, от вас секретов нет…
Л ю с я (грустно). Я наблюдательна. Многому в суде научилась. У меня жизненный опыт, как у старухи. Это тяжело — иметь такой опыт… Лучше ничего про жизнь не знать, а то действительно можно старухой стать или циником…
М с т и с л а в И о в и ч (твердо). Нет, Люся, это не роман! То, что мы имеем с вами в виду, это что-то святое!
Л ю с я. Оставьте, Мстислав Иович, излишняя святость женщине ни к чему!
М с т и с л а в И о в и ч. Вы плохо относитесь к Елене Михайловне?
Л ю с я. Я бы хотела походить на нее. Мне нравится работа судьи. Что мне нравится? Власть. Уважение. А кроме того, хочешь не хочешь — получаешь образование. Судья все должен знать — технику, право, литературу, химию, что угодно. Он должен быть эрудитом. Работа с людьми! С людьми всегда весело. А когда эти люди еще слушаются тебя, повинуются, что может быть лучше? Три года секретарствую! Бывают судьи, которые захвачены работой, с ними интересно, бывает — время проводят, а бывают глупые просто, я с разными служила. И судьи разные, и следователи, и прокуроры — люди все разные, мундир — это еще не все…
Все внезапно приобретает характер торжественности. Движение прекратилось. Участники процесса встают, строги, сосредоточены. Ковалева и заседатели стремительно направляются к своим креслам, но не садятся. У Ковалевой в руке лист бумаги — это решение.
К о в а л е в а (не читает. Говорит как бы по памяти, сухо, звонко, торжественно). Лотерейный билет, приобретенный гражданином Чачхалией, суд оставляет гражданину Чачхалии. Гражданину Никулину возвращается прейскурантная стоимость «Волги». Спекулятивную часть суммы, полученную гражданином Никулиным от продажи лотерейного билета, суд конфискует в доход государства.
Заседание кончилось так же внезапно, как началось. Сдержанные, но счастливые ответчики и адвокаты поздравляют друг друга. Ковалева проходит вперед, несколько мгновений молчит сосредоточенно, садится устало на стул и наконец громко смеется.
Ф о м и н. Не рано ли повеселели так?
К о в а л е в а. А терять нечего! (Смеется.) У Георгия Николаевича теперь будет сверхповышенное внимание к моей работенке!
