Ф о м и н. Ничего смешного не вижу.
К о в а л е в а. Очень мило поговорили! А зачем?
Ф о м и н (не ответив. Несколько приподнято. Торбееву). Мне осталось извиниться перед вами и поблагодарить вас. В сущности, такие собеседования есть никем не учитываемая часть нашей работы. (Ковалевой.) Задача была определена вначале: понять взаимную добросовестность. Взаимная добросовестность и даже самоотверженность сомнений не вызывают. Почаще бы нам собираться надо!
Свет охватывает всю сцену, как вначале. И словно волна прошла: участники одобрительно реагируют на последние слова Фомина. Скорняк и Бабоян несут стулья, садятся на почтительном расстоянии от основной группы.
Т о р б е е в (строго, повернувшись к Ковалевой). Елена Михайловна, как все же вы интерпретируете решение?
К о в а л е в а (живо, очень серьезно). Так, как написано! Учитывая ряд обстоятельств, известных вам, суд признал сделку противоречащей интересам государства и общества частично. В пределах статьи сорок девятой, но частично. Что касается остальной ее части, то, заботясь о предупреждении повторной сделки, суд не счел необходимым применять статью сорок восьмую, то есть вернуть стороны в первоначальное положение.
Ф о м и н. Решение законно и справедливо. Если Верховный Суд изменит решение… что ж, не удивлюсь, там тоже люди. Но убежден, они оставят это решение в силе.
К о в а л е в а (смеется тихо). Посмотрите, как Георгий Николаевич недоволен, что его втянули в беседу! Господи, неужели так никто и не скажет, что дело вовсе не в маленьком лотерейном билете.
Т о р б е е в. Судья, решение, вынесенное сегодня под вашим председательством, имеет точное определение: это либерализм. Вы слышите, судья? Либерализм.
К о в а л е в а (медленно. Не веря). Серьезно так говорите?
Т о р б е е в. Предельно серьезно.
К о в а л е в а (тихо, спокойно). На таком уровне я говорить отказываюсь. Либерализм — это ярлык, которым можно опорочить любое неугодное решение. Точное исполнение закона и охрана прав граждан никогда не могут быть квалифицированы как либерализм. Если сегодняшнее решение не согласуется с вашей диссертацией, мне это безразлично. (В гневе вдруг, негромко.) Ничего себе ярлычок! Представьте-ка, какой шлейф за мной потянется… Это не профессиональный разговор. Я судья. Я государственный деятель. Говорить со мной языком угроз нельзя. На все вопросы я буду отвечать: так решил суд — и вы здесь ни словом не посмеете возразить мне.
Т о р б е е в. Я умолкаю. Мне остается попрощаться. (Отойдя. Внезапно Фомину, взволнованно, искренне.) Исковое требование, подписанное мной, это не плод перевозбужденного мозга. Когда мне кладут на стол суточную сводку, потом декадную, потом месячную… Когда я вижу, сколько в городе и области совершается преступлений, маленьких и больших, у меня волосы шевелятся. Я кажусь себе бездеятельным и беспомощным. Воровство, взяточничество, хулиганство разнузданное! Огнем жечь надо! И когда я слышу решения, подобные тому, какое вынесено сегодня, я знаю, что это есть вопиющий махровый либерализм.
Ф о м и н (не глядя на собеседников, без гнева. Скорее скорбно). Позволю замечание в скобках. Вы чудный полемист! И так перечислили городские преступления, что страшно стало. Но даже если бы вы не преувеличили ничего, я вправе спросить: что вы предлагаете? Кампанию повышенной жестокости? Потом кампанию повышенной мягкости? Но разве закон — мяч, который можно бросать от кампании к кампании? Не в том ли дело, что мы плохо и неглубоко исследуем в нашем городе причины преступности?
Т о р б е е в. Это замечание в скобках. Что за скобками?
Ф о м и н (помедлив). Елена Михайловна, оставьте нас.
Ковалева проходит, садится у телефона.
(Сдержанно, холодно.) Вам много дано, Георгий Николаевич. Вы око государево в обычной повседневности нашей — и во всех сферах. Вам многое дано, но не дано судить.
Т о р б е е в. Вы полагаете, я это слабо знаю?
