Море оказалось не серого цвета, как Черное, а вовсе зеленоватого, с дальним переходом в темную синеву, с большими кораблями совсем у горизонта, – где-то там, через пролив, была Африка, откуда дул несильный теплый ветер; вот он, казалось, весь мир, готов распахнуться – живи в нем, где хочешь… Э, нет,
В Гибралтаре (экскурсия на полдня), где запирает Геркулесовы столбы принадлежащая Англии гора с пушками и ракетами, Григорий купил себе черные вельветовые джинсы, сделал выбор в пользу потомицы Золотой Орды, долго смотрел на марокканский едва угадывавшийся берег, а пятигорская девица, осознавшая, что задержалась распахнуться, на обратном пути все учила будущего дипломированного лингвиста правильно выговаривать ceresa mia rosada, chinita mia, paloma mia blanca… Григорий даже затосковал беспричинно, – ностальгия, что ли?
На вечеринке в честь русской группы хозяин отеля терзал идеологическую невинность советских молодых людей: и друг-то он Пиночета личный; и на рыбалку выходит в Атлантику раз в неделю, никого не спросясь; и живете вы бедно – в бар не ходите, горничных не дерете, по кабакам прибрежным не сидите – а там фламенко… Гостям наливали красницкого, сам хозяин пил виски. Григорий не выдержал психического давления – заказал себе в баре рюмку настоящего хереса, не
– Это что-то национальное? – спросил у Григория старик, указывая пальцем на танцующих.
– Нет, – ответил тот, – скорее интернациональное, – и добавил по-русски уже себе под нос, – в рамках международной солидарности трудящихся.
Разговор следовало поддержать.
– Вы здесь в отпуске? – задал светский вопрос Григорий.
– Э-э… – немного замялась сухонькая старушка, – мы привыкли проводить здесь зиму и весну, в Голландии в это время холодно.
– А-а… – только и нашелся Григорий, уходя.
Владелец гостиницы тем временем наглотался «Jack Daniels» достаточно для того, чтобы провозгласить:
– За самых прекрасных женщин в мире!
– За русских женщин, – через переводчицу поддержал тост стукач Сергей.
Испанец поставил стакан на барную стойку, прищурился презрительно и сказал с расстановочкой:
– Двух русских я не променяю на одну испанку. Нечего сравнивать, уж я-то знаю…
Возмущенное гудение и московских, и ставропольских девиц, подогретых винишком, показывало, что любая из них была готова сей же час доказать испанишке, как он заблуждается.
– Кроме того, – продолжил, покачиваясь на высоком стуле, хозяин, – все русские – агенты КГБ!
Этого не вынес уже Григорий, пребывавший в образе жовиального весельчака:
– Да вы что! – воскликнул он, обнимая одновременно и москвичку, и пятигорку. (Горки у тебя четыре – шутил он. Есть и пятая – она, шепотком.) – Да бросьте! Да посмотрите на нас! Вот на меня посмотрите – да разве я похож на агента КГБ?
Хозяин гостиницы (на самом деле – пяти отелей в Чили и двух еще ресторанов) неожиданно долго разглядывал осклабившегося предельно дружелюбно Гришку, потом покачал головой и сказал печально-утвердительно:
– Вот ты-то больше всех и похож…
В полдень последнего дня – последний выход к морю. На после обеда руководитель Толик запланировал ответственейшую операцию: попытку обмена в любом баре или магазине бутылки «Столичной» на бутылку «Smirnoff» (не удалась), для чего ему особо требовалась помощь Григория как… ну вы помните, как кого.
Эту сцену не забыть никогда: 25 по Цельсию, шелестят пальмы, легкая волна, вечные голландцы и датчане, белый песок. И вот – в холодную воду, держась за руки, полубегом устремляются на короткий миг – окунуться в Средиземное! – Вера и красавец-грузин. Грузин – смуглый, волосатый, плечисто-поджарый. Вера – ожившая фигура ботичеллиевской Весны.
И тут одного из иностранцев, сидевших в пляжном баре и с удовольствием глядевших на эдакое молодечество, потянуло на обобщения.
– Вот оно, – сказал он, показывая на Веру, – идеальное воплощение современной России: каждый мечтал бы залезть к ней под юбку, свалить ее в постель, но никто не стал бы появляться с ней на людях, витрина-то, – добавил, обведя рукой свое лицо, – витрина ужасная.
Некрасивое и очень довольное в тот момент лицо Веры выражало полное безразличие к любым оценкам, – сама себе она очень даже нравилась. А редковатые ее зубки постукивали от холода на ветру, кожа стремительно покрывалась пупырышками, сквозь белый тонкий купальник зияли розовые крупные соски, по бедрам стекали струйки средиземноморской воды, полотенце захватить она позабыла, – ах, плевать на все! – она была счастлива.
