Сначала Алка хотела разбудить мать, но быстро сообразила, что ничего не втолкует не проспавшейся еще Зинаиде, – побежала в душ, а вымывшись поняла, что не объяснит и потом. В промежности и внутри саднило, Алка намазала все каким-то старым кремом с подзеркальной полочки в ванной. Стало было щипать, но прошло. Оделась. От тоски и обиды надо было как-то избавляться, «иначе – только в окно», подумала, пошла на кухню, плача все еще, залезла в столик, куда – видела – убирали купленную позавчера водку, пошарила рукой, наклонясь, но не приседая, чтобы не потекла опять алая кровка из надрывов, достала бутылку. Она пила третью большую рюмку, запивая выдохшимся лимонадом из пластиковой бутылки, когда на кухню вошла Зинаида.
– Ты что, дура, творишь? – просипела она застуженным на похоронах горлом. – Все бабку поминаешь, что ли? Тебе кто пить разрешил?
Алка не ответила, – влажная мгла уже заволакивала ее затылок, колотившееся сердчишко забилось ровней, случившийся кошмар отваливался куда-то в небытие, – да и был ли он – боль уже почти прошла, жалко, конечно, что так вот, да ведь чуть раньше, чуть позже – не убежишь…
Похмелившаяся мать прошлепала сальными тапками в Алкину комнату, включила свет, покосилась на скомканную простыню – «сама стирать будешь, неряха херова, течку не чуешь – у-у, дура», – полезла копаться в древнем платяном шкафу. Среди раскиданного по кровати барахла и всякой дряни со шкафных полок лежал целлофановый пакет с какими-то ветхими бумажками – Зинаида искала бабкину сберкнижку или хоть что-нибудь ценное, – мало ли что старуха заныкала… Вытащив почти машинально пару верхних листков, Алка поглядела на них и на одном, оказавшимся старой фотографией, между драненькой телогрейкой и тюремного вида шапкой увидела лицо – то самое, с высокими скулами и кривым носом, моложе только.
– Кто это? – взвизгнула она, протянув карточку матери.
– Чего орешь-то? Где? А-а… Папаша это твой, вот кто, наркота долбаная… Погляди, погляди, сдох уж небось где-нибудь в подвале, сволочь…
Алка так ничего и не рассказала матери.
Прошел год. Алка продолжала ходить в школу, Зинаида стала пить еще больше. В темной тесноте подъездных тусовок начала выпивать и ее дочь, – все ей казалось, что после случившегося другого лекарства от засердечной ломоты нет. Алка больше не сопротивлялась, когда знакомые мальчишки при случае задирали ей юбку или небритыми подбородками царапали выросшую грудь. Пару раз по летней поре, когда земля под травой не холодит, а греет даже, она позволила ребятам постарше повалить ее и растянуть длинные ноги в стороны, согнуть в коленях, – ей было почти все равно, ничего, кроме быстрых коротких толчков, жмущей тяжести неумелого тела и горячечного пыхтенья, Алка не чувствовала. Женское ее естество скукожилось до совсем уж незаметности, – так полезший было из набухшей почки смородиновый листок обжигается ночным апрельским заморозком, вянет. И много, много надо то солнца, то дождя теплого, чтобы начал на этом же месте жить новый лист, чтобы выбросилась из младенчески морщинистых складок тонкая ягодная гроздь.
– Пойдем-ка, пойдем, милаха, щас я тя как раз и поздравлю, давно собираюсь, – сказал и повторил еще, когда тащил пьяную Алку за ухо из подвальной кафешки на Нагатинской, участковый Лайкин.
Компания, из которой Федор выдернул девчонку, только заворчала, опустив головы, – участковый был известен – бил чуть что без пощады, калечил, не стесняясь. Он был сердит – 8 Марта любые происшествия на участке были ни к чему, пришлось и самому быть на обходе. Выйдя на пахнущий близкой железной дорогой воздушок, Лайкин развернул Алку лицом к себе и от души хлестанул пару раз по щекам, больно.
– Ну-ка, руки, руки покажи, – потребовал Федор и вздернул рукава Алкиной куртки, – руки были чистые, без синюшных укольных дырок, в синяках только.
– Не колешься еще, нет? Так жди, начнешь скоро…
Алка заплакала.
– Ты вот что, подбери нюни-то… Я тебя жалею… Пропадешь ведь так… Что молчишь?
– Чего говорить-то? – пробормотала Алка, глядя в сторону.
– А вот чего – ты паспорт получила?
– Нет еще, мне шестнадцать через два месяца…
– Так, значит. Я смотрю, ты по мамкиной линии пошла – пьянь-гулянь, – не годится. Или бросишь это дело, или в колонию отправлю – смотри. Завтра зайдешь ко мне в отделение, в три, поняла-нет?
Алка покивала, вытерла лицо грязноватой ладошкой. Лайкин ушел, а она вернулась в подвал.
На следующий день, придя в отделение, Алка с полчаса сидела у кабинета участкового, отупело поглядывая на проходивших по коридорчику людей. Пьянка накануне была долгой, а потом еще и возня чуть не до утра у нее на квартире, – Зинаиды дома не было, она и вообще в последнее время приходила нечасто. Кто Алку и двух еще девчонок тягал прошедшей ночью, что там было, чего не было – и не вспоминала.
Дверь приоткрылась, выглянул участковый, «заходи, Чижова», – проговорил, набок наклоняя красномордую башку.
Сам не садясь и Алке сесть не сказав, Лайкин вынул из обшарпанного своего стола картонную папку со штампом и надписью, помахал ею перед девчонкиным носом.
