Сергей Петрович был богат несчетно, поселил Алку в записанной на ее имя отличной трешке, в спальном, правда, районе, близко к своему семейному особняковому жилью, – время было дорого. За два года с приходящими учителями закончила Алка школу, получила аттестат, и паспорт ей выправили – честь честью – гражданка Федерации, мол, Алла Викторовна Чижова, будьте любезны. Отказа ни в чем не было, она быстро привыкла и к роскошному обиходу, и к прислуге на все случаи, и к тому, что Сергей Петрович, явно гордясь принадлежащей ему полностью такой красоткой, стал даже вывозить ее туда-сюда по мелочи, шокируя более чинных приятелей. Он разрешил Алке самостоятельно выезжать в город, лично убедившись в том, что машину водить она умеет: учили не за страх и не за совесть, хорошо оплачено – так надежнее! Свободой передвижения девушка не дорожила – куда? зачем? пусть возят лучше… И возили – шопинг, тренинг, спа-салон, то да се. Алка зрела, как зреет ранняя редиска в черноземной ухоженной грядке, крепенькая и сочная, укрытая до поры от лишних глаз. А когда та пора будет – она не задумывалась, жила спокойно, без души, да и без тела, если разобраться, – тело-то принадлежало не ей. А душа – что душа, и по телефону потрепаться не с кем, подружек ёк, Сереже некогда.
– Сереженька, ой, доброе утречко, когда же ты уехал, я и не проснулась даже… Ты позавтракал? – и вправду не просыпалась, – надо было бы, сам бы разбудил.
– Ал, ну ей-богу, что звонишь, позавтракал, я в самолете уже.
– Ну не сердись, я – все уже. Я только спросить хотела, можно я «Инфинити» возьму, мне на «ТТ» неудобно – ножки же длинные…
– Возьми, возьми, только левую ногу под жопу засунь, а то как прошлый раз – на все педали сразу…
– Ну почему «под жопу» – как не стыдно?
– Ну ладно, ладно – под попочку… А куда ты?
– Так, покататься, – скучно же, ты же уехал…
– Ты смотри, поаккуратней. Послезавтра приеду.
– Пока, целую.
По Косыгина и через Университет Алка вырулила на гору над рекой, вспомнила про Серебрянку в Пушкино, засмеялась, – мешок ей уже не грозил. Под распустившимися к середине мая липами она остановила машину, вышла и, пройдя между деревьями ближе к обрывчику, стала глядеть на город – мимо стадиона и башен Новодевичьего. Закурила тонкую сигарету, хотя Сергей Петрович и запрещал настрого. Ветра не было, солнце прогрело свежие листья до запаха, далеко внизу переливчато светилась Москва-река, – жалко, что не видит сейчас Алку никакой живописец великий: с нее бы писать Весну Московскую – с невинно-блудливыми громадными зелеными глазами, пухлогубую и тонкобровую, с пшеничными длинными волосами, с чуть высокими скулами, стройноногую и полногрудую – 92-59-89, – чистое золото, вот только пробу ставить негде. Да ведь не знает никто, да ведь она и сама забыла, да ведь и не сама же, да ведь и кому бы судить, – кто ж без греха?
Вечером уже, когда Алла от безделья сидела перед зеркалами, что твоя Оксана в мечтах о царицыных черевичках, позвонил Сергей, сказал, что задерживается дня на три и что она может прилететь к нему, а то и ему – скучно. «Могу, – подумала Алка, – чего ж не мочь… Спрашивает еще, – вежливый, а все равно: сказано – сделано, работа…» Она и не думала капризничать – так, взгрустнулось чего-то, – весна, что ли…
