– Благодарю вас.
– Но для тех, кто курит, риск заболеть раком легких гораздо выше.
Кейбл оживился и усилил давление. Он спросил доктора Килвана, знаком ли тот с исследованиями, которые вот уже двадцать один год ведутся в Чикагском университете и из которых следует, что процент заболеваний раком легких у курильщиков, живущих в больших городах, гораздо выше, чем у курильщиков, живущих в сельской местности? Килвану были хорошо известны эти исследования, хотя он в них и не участвовал.
– Вы можете объяснить этот феномен?
– Нет.
– А сделать предположение?
– Да, но методология этого исследования кажется мне спорной, поскольку задача в этом случае ограничивается лишь тем, чтобы доказать, что иные факторы, помимо табачного дыма, могут быть причиной рака легких.
– Например, загрязнение воздуха?
– Да.
– А вы согласны, что это действительно так?
– Не исключено.
– Значит, вы не отрицаете, что загрязнение воздуха вызывает рак легких?
– Может вызывать. Но я привержен иной методике исследований. Сельские курильщики больше подвержены раку легких, чем некурящие сельские жители, а курильщики-горожане – больше, чем некурящие горожане.
Кейбл взял в руки другую толстую папку и, выразительно полистав ее, спросил доктора Килвана, знаком ли тот с проведенными в 1989 году в Стокгольмском университете исследованиями, установившими связь между наследственностью, курением и раком легких?
– Я читал их доклад.
– У вас есть свое мнение по этому вопросу?
– Нет. Наследственность – не моя специальность.
– Значит, вы не можете ни подтвердить, ни опровергнуть наличие связи между наследственностью, курением и раком легких?
– Не могу.
– Но вы не оспариваете этого доклада?
– У меня нет никакого мнения относительно этого доклада.
– Знаете ли вы специалистов, которые проводили эти исследования?
– Нет.
– Следовательно, вы не можете сказать, насколько они квалифицированны?
– Нет. Я уверен, вы связывались с ними.
Кейбл подошел к своему столу, бросил на него обе папки и снова вернулся к адвокатской кафедре.
После двух недель тщательнейших проверок, но почти полного отсутствия движения на бирже вдруг появилась причина для оживления акций «Пинекса». За исключением экспромта с принесением клятвы верности флагу, который мистифицировал присутствовавших в суде и смысла которого никто так и не понял, никаких особо драматичных событий в суде не происходило вплоть до понедельника, когда во второй половине дня случилась перетряска в жюри. Один из многочисленных адвокатов защиты проболтался одному из многочисленных аналитиков-финансистов, что Стелла Хьюлик склонялась на сторону защиты. С каждым последующим пересказом этой информации значение Стеллы для всей табачной индустрии поднималось на новую высоту. Когда слух достиг Нью-Йорка, речь уже шла о том, что защита лишилась своего бесценного сокровища в лице Стеллы Хьюлик, которая к тому моменту лежала дома на диване в алкогольном забытьи.
Изысканным дополнением к этим слухам был рассказ о вторжении в квартиру присяжного Истера. Нетрудно было догадаться, что совершившему вторжение человеку заплатили табачные компании, и поскольку их почти поймали за руку, во всяком случае, на них пало серьезнейшее подозрение, то дела у защиты скорее всего плохи. Они потеряли полезного присяжного. Их уличили в бесчестном поступке. Для них все кончено.
Во вторник утром акции «Пинекса» продавались вначале по семидесяти девяти с половиной, но быстро упали до семидесяти восьми, и дела с каждым часом ухудшались по мере того, как слухи росли, словно грибы. Вскоре они стоили уже семьдесят шесть с четвертью. Но тут из Билокси пришло новое сообщение. Аналитик, сидевший непосредственно в зале суда, позвонил в свою контору и сообщил, что этим утром жюри отказалось выйти в зал, фактически устроило забастовку, потому что по горло сыто нудными показаниями экспертов, вызванных в суд обвинением.
В секунду эта новость облетела всех, и на Уолл-стрит сочли, что жюри в Билокси восстало против обвинения. Цена на акции сразу же подскочила до семидесяти семи, перевалила через семьдесят восемь, достигла семидесяти девяти, а к обеду они стоили почти восемьдесят долларов.
Из шести женщин, оставшихся в жюри, Фитчу больше всех хотелось бы прибить Рикки Коулмен, благополучную миловидную женщину тридцати одного года от роду, мать двоих детей. Как регистратор местной больницы, она зарабатывала двадцать одну тысячу долларов в год. Ее муж, частный пилот, имел тридцать шесть тысяч в год. Они жили в симпатичном предместье в ипотечном доме стоимостью в девяносто тысяч долларов с ухоженной лужайкой. Каждый из них ездил на японском автомобиле, причем кредиты по обеим машинам были выплачены. Экономность позволяла им делать скромные сбережения и надежно их вкладывать – в прошлом году они вложили восемь тысяч долларов в солидные фонды с хорошей репутацией. Супруги принимали активное участие в жизни своего прихода – преподавали в воскресной школе и пели в церковном хоре.
